Красный код (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 21

И я приблизительно знал ответы. Право на труд, право на отдых, всеобщее равное избирательное, тайное голосование, «социализм в основном построен»…

Вот оно. Вот как я расплачусь с долгом за мамин имплант. Не червонцами, зарытыми под Кремлём, куда еще доберись. А головой.

Тут надо тихо и умно. Потому что десять тысяч трудодней на дороге не валяются — а значит, и внимание к тому, кто их возьмёт, будет соответствующее…

Фанфары стихли. Пуш свернулся, оставив тусклую иконку события в углу.

Я же сидел в темноте, голый, на холодном краю, и в голове уже вовсю крутились шестерёнки — с чего начать, как подать, через кого…

Насколько я помнил, новой конституцией Сталин решал сразу несколько задач. Так сказать, одним выстрелом, пяток зайцев.

Во-первых, легитимация личной власти и отказ от «временного» статуса. Конституция 1924 года создавалась как документ переходного периода диктатуры пролетариата. К 1935 году Сталин практически разгромил всю внутрипартийную оппозицию — троцкистов, бухаринцев и так далее — и ему требовалась новая правовая база, фиксирующая не «диктатуру класса», а его личное государство. Конституцией Сталин заменил классовую легитимность на общенародную. Текст объявил о построении «социализма в основном», что автоматически превращало вождя победившего народа в фигуру надклассовую, общенациональную. Это позволило юридически исключить любую альтернативу и сделать критику режима преступлением не против партии, а против «всего народа».

Во-вторых, Сталина бесила система выборов. Съезды Советов, избиравшиеся по производственно-территориальному принципу с многоступенчатыми выборами, были опасны: там еще могли возникать очаги дискуссий, новая оппозиция. Переход к прямым выборам в Верховный Совет (при безальтернативном голосовании) создал видимость плебисцитарной демократии, но уничтожил последние формальные площадки для внутриэлитного торга. Мандат депутата теперь выдавал не трудовой коллектив, который еще можно было сагитировать, а личная преданность вождю. Партийные органы окончательно подмяли под себя государственные, а съезды партии перестали быть местом дискуссий.

Плохо это? Наверное. На в условиях надвигающейся мировой войны — это была не слишком высокая цена. Сплоченность государства — залог победы. Пусть и таким кривым способом.

В третьих, важную роль играл внешнеполитический камуфляж.

На фоне роста нацистской угрозы, Сталину был нужен «респектабельный фасад» для переговоров с западными демократиями (Франция, Чехословакия, позже — Англия и США). Коминтерновский лозунг «мировой революции» и откровенная диктатура отпугивали потенциальных союзников.

Самая демократическая конституция в Европе (по тексту) стала весомым аргументом в руках советской дипломатии и западных «попутчиков». Это позволило представить СССР как обычное демократическое государство, что облегчило вступление в Лигу Наций и заключение договоров с Францией и Чехословакией в 1935 году, а позже — сближение с западными державами перед войной. Да, эти договоры в итоге ничего не гарантировали и в дальнейшем случился «мюнхенский» сговор, пришлось идти на соглашение с Германией. Но время было выиграно.

Наконец, важный фактор — юридическое обоснование будущих территориальных аннексей, в первую очередь в Прибалтике.

Статья 17 (право союзных республик на выход из СССР) изначально писалась как инструмент не дезинтеграции, а будущей экспансии. Схема проста. Перед аннексией или уже после, формировалось «народное правительство» страны, которое объявляло о желании реализовать конституционное право и просилось в СССР. Сталин получил формальное основание для аншлюса, представив его не как захват, а как «воссоединение народов» по их собственному желанию в рамках советской конституционной нормы.

Вот это и надо аккуратно все подать в предложениях. А дальше просто ждать.

За стеной, на кухне, ожило радио. Заиграл «Интернационал», жителям дома пора было просыпаться на работу. И мне тоже надо было поработать — написать предложения по Конституции и выслать их в комиссию. Глядишь, заработаю трудодней…

Глава 15

Гимн отгремел. И бодрый, хорошо поставленный дикторский голос — тот особый голос советского радио, в котором всегда праздник, даже когда беда, — заговорил:

«…Доброе утро, товарищи! Московское время — шесть часов. Начинаем утренний выпуск. Вся страна с огромным воодушевлением встретила решение партии и правительства о разработке новой Конституции Союза Советских Социалистических Республик. В трудовых коллективах, на заводах и фабриках, в колхозах и учреждениях проходят собрания, на которых трудящиеся горячо обсуждают предстоящую работу над Основным законом. Народ единодушно откликнулся на инициативу партии: только в первый день в редакции газет и в конституционную комиссию поступили тысячи писем и телеграмм от рабочих, колхозников, служащих…»

Я слушал — и не верил ушам. Вот оно. То же самое, что минуту назад гремело у меня в голове фанфарами, — только снаружи, наяву, дикторским голосом, для всех. Событие в игре и жизнь в игре сошлись в одну точку: там, в интерфейсе, — «внутриигровое событие», а тут, по радио, — «народ единодушно откликнулся». Один и тот же эвент, с двух сторон экрана. И где тут игра, а где реальность — я, ей-богу, уже не совсем понимал.

«…Тысячи писем в первый же день, — надрывался диктор радостно. — И это только начало великого всенародного…»

За стеной завозились. Скрипнула кровать. Сонный, тёплый голос Ольги, чуть хриплый со сна:

— Витя? Ты где?

Витя, который Иван, который Леха, подтянул трусы, вышел из уборной. Ольга сидела на постели, кутаясь в одеяло, рыжие волосы во все стороны, щека примята подушкой, — тёплая, домашняя, ещё не проснувшаяся до конца, и такая, что у меня опять что-то сжалось в груди, сладко так.

— Тут я, — сказал я. — Радио вон слушаю.

— Завтракать будем? — Она зевнула, потянулась. Одеяло сползло вниз, обнажив обширную грудь с крупными, розовыми сосками — Ой!

Ольга закрыла бюст рукой, сильно покраснела, как умеют вспыхивать рыжие. От корней волос, все лицо, плюс изумительная шея.

— Расслабься! Не смотрю

И разумеется, я посмотрел. Просто в зеркало трюмо.

Ольга перехватила мой взгляд, погрозила мне пальцем. Потом встала, накинула сорочку и мы прошли на кухню. По дороге я поразглядывал пятую точку подруги под тонкой тканью. Впечатляла! Вся фигура была у нее просто закачаешься. Ольга дотянулась до тарелки на стене и крутнула регулятор. Диктор осёкся на полуслове про «великое всенародное», и в квартире стало тихо.

— Да, будем завтракать, — сказал я — Я прямо чувствую себя нахлебником!

Завтракали не спеша. Ольга поставила чай, нарезала чёрный хлеб, достала масло и остатки вчерашней колбасы; за окном серело позднее зимнее утро. Она была домашняя, разморённая, то и дело поглядывала на меня — украдкой, с тем новым, чуть смущённым интересом, какой бывает у людей наутро после.

— У меня, кстати, отгулы, — сказала она, грея ладони о чашку. — Сутки отдежурила — двое дома. До послезавтра я вся твоя. В смысле… — она порозовела, — в смысле, никуда не иду.

Она протянула руку через стол и провела ладонью по моей щеке, по подбородку, заросшему за эти дни жёсткой щетиной.

— Колючий. Решил бороду отпустить?

— Решил, — сказал я. — Буду прятаться. Борода, усы — уже не тот гражданин с ориентировки. Через недельку сам себя не узнаю.

— Тебе пойдёт, — она склонила голову, разглядывая. — И очки ещё можно. У меня где-то были, простые, для чтения… Совсем другой человек будешь. — И вдруг, без перехода, тихо: — Витя. Я ведь за тебя боюсь. Ты хоть понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, ты послушай. — Она поставила чашку, и пальцы у неё чуть дрожали. — А если за мной придут? По Вериному делу? Придут с обыском — а ты тут. Раненый, с пистолетом. Ты понимаешь, что тогда со мной? И с тобой?

Я понимал. Ещё как. Подставляю ее я здорово.