Красный код (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 12

Здоровье: 3. Регенерация: замедленная (голод, холод).

Понял, понял. Организм требовал еды, тепла и покоя, а у меня не было ни первого, ни второго, ни третьего.

Думай, Лёха. Думай, пока тебя не начали искать всерьёз.

Домой, к матери? Нельзя. Там теперь наверняка засада. Приду — возьму и себя, и мать с Лёвкой утяну: скажут, укрывала беглеца. Хотя членов семьи изменников Родины вроде высылали из Москвы? Или арестовывали? Я уже потянулся запросить справку у ИИ, но остановился — на меня выпрыгнула большая зеленая жаба. Не транжирь денежки, Леша — сказала она, гнусно усмехнувшись — Они тебе для выживания понадобятся!

К родне метнуться? Но память Ивана у меня не сохранилась, ничего про семью я не знал. Впрочем и тут можно решить все справкой.

— Небесплатной! — прокричала мне на ухо жаба

Вокзал? Уехать из Москвы, раствориться… Я сам себе усмехнулся. На вокзалах — облавы, проверки документов у каждого подозрительного, а у меня документов — ноль, зато дырка в плече и полушубок в кровище. Меня выдернут из толпы на первом же перроне.

И главное — я ещё не понимал до конца, насколько всё плохо. В НКВД сейчас небось скандал: восемнадцатилетний пацан, сын арестованного, ушёл из-под конвоя, положив двоих. Такое не прощают и не забывают — это им как плевок в лицо. Но кого именно я положил? Вот что не давало покоя. «Сотрудник Особого сектора ЦК» — сказала система. Что это вообще за зверь такой — Особый сектор? Почему его уровень был скрыт? И что этот человек делал на рядовом, в общем-то, аресте?

Я покосился на кошелёк: 44 трудодня. Могу себе позволить. Я с большим усилием задавил жабу, нажал на Красный серп и молот. Тот отозвался сразу:

— Слушаю, Алекс.

«Справка. Особый сектор ЦК. Что это, кто это, и что за человек был на нашем аресте. Подробно».

— Запрос принят. Стоимость — один трудодень. Подтверждаешь?

«Подтверждаю».

Кошелёк: 44 → 43. И поплыли строки:

СПРАВКА. Запрос: Особый сектор ЦК ВКП(б). Функции, статус, интерес к делу.

Формально: Особый сектор ЦК — подразделение аппарата ЦК партии. Преемник Бюро Секретариата и Секретного отдела ЦК; текущее наименование носит с 1934 года. Задачи по документам: секретное делопроизводство, шифропереписка, обеспечение работы Политбюро и лично генерального секретаря. Руководитель — Поскрёбышев Александр Николаевич, личный помощник Сталина.

Фактически: личная спецслужба Сталина, выстроенная им с начала двадцатых внутри партийного аппарата и тщательно скрытая за канцелярской вывеской. Через Особый сектор проходит вся информация, предназначенная вождю; здесь хранятся закрытые досье на всех значимых деятелей партии, армии и госбезопасности — включая руководство самого НКВД. Сектор стоит НАД ведомствами: он наблюдает за наблюдающими. Собственная агентура внутри аппаратов, собственные каналы, оперативные сотрудники и подчинение — одному человеку. Неофициальные названия в узком кругу: «Бюро», «личная разведка Хозяина».

Отношение к текущему делу: «Кремлёвское дело» — операция особой важности, ведётся НКВД (Молчанов, Каган, Паукер), но под прямым контролем Сталина. От ЦК «Кремлёвское дело» курирует Ежов. Контроль осуществляется по двум линиям: официальной (протоколы допросов ложатся на стол вождю) и негласной — через представителя Особого сектора, прикреплённого к делу. Куратор от Бюро наблюдает за самим следствием: не тянут ли, не ведут ли собственную игру. НКВД о статусе наблюдателя осведомлён частично и тяготится им.

Вывод по объекту «человек в штатском»: с высокой вероятностью — тот самый прикреплённый наблюдатель Особого сектора при «Кремлёвском деле». Присутствие на аресте Синелобова — штатная проверка работы опергруппы. Скрытие уровня: лица данной категории не подлежат идентификации стандартными средствами.

Внимание. Нападение на сотрудника Особого сектора — событие экстраординарное. Информация о нём достигнет руководства сектора в течение часов. Ожидаемая реакция: розыск с привлечением ресурсов, превышающих обычный уголовный и даже ведомственный порядок. Рекомендация: исключить появление в людных местах, у родственников, на транспортных узлах.

Строки дотаяли, а я сидел, привалившись к остывающей за ночь трубе, и чувствовал, как по спине ползёт холод, не имеющий отношения к морозу.

Вот теперь картинка сложилась. Целиком.

Я не просто сбежал из-под конвоя. Я проломил кастетом голову человеку Сталина. Личному наблюдателю с самого верха, глазам Хозяина при деле государственной важности. Завтра — да какое завтра, уже сегодня — короткая записочка про меня ляжет на тот самый стол с зеленой скатертью. «Сын арестованного Синелобова при конвоировании напал на прикреплённого сотрудника Бюро, скрылся».

Вся Москва встанет на уши, начнутся облавы. Прочешут квартал за кварталом, поднимут дворников, управдомов, осведомителей в каждом дворе, пустят собак по следу — а следа у меня за спиной, между прочим, целая кровавая дорожка. Ориентировки уже, наверное, стучат на машинках: восемнадцать лет, худощавый, ранен в левое плечо, полушубок со следами крови.

Прятаться. Немедленно, глубоко, надолго. Но — где?

И тут я вспомнил про тайник. Тайницкая башня. Замурованная галерея под ней — сухая, тайная, забытая, о которой «мало кто знает». Пятнадцать минут ходьбы. Там не найдут — туда даже не подумают искать: кто ищет беглеца ПОД Кремлём?

Идея была настолько дикая, что я даже засмеялся — и тут же оборвал сам себя. Стоп. А жить там как? Январь. Под землёй — камень, лёд, минус. Ни печки, ни еды, ни воды. У меня простреленное плечо, тройка здоровья и замедленная регенерация от голода и холода — я в этой галерее не отсижусь, я в ней тихо кончусь за пару дней, и крысы там, поди, не чета здешним. Мне нужно тепло. Еда. Питьё. Перевязка, лекарства какие-никакие — рана хоть и навылет, а загноится и всё, приехали: в тридцать пятом от заражения крови умирают, пенициллин ещё не изобрели… стоп, изобрели? — я мотнул головой, не сейчас.

Тепло, еда, лекарства, крыша — и всё это без документов, с приметами на каждой тумбе, в городе, который вот-вот перетряхнут до подкладки.

Что же делать? Куда, чёрт возьми, податься? Я сходил на крышу, посмотрел на просыпающийся город. После чердачной пыли морозный воздух ударил в лёгкие, чистый до звона. На скате, в затишке за дымоходом, лежал снег — нетронутый, слежавшийся, искристый. Я сгрёб горсть здоровой рукой и стал есть — талый холод обжигал зубы, сводил горло, и это было лучшее, что я пил в обеих своих жизнях. Ещё горсть. Ещё. Жажда отпускала понемногу, нехотя.

А потом я поднял голову — и забыл про жажду.

Москва лежала передо мной вся — утренняя, морозная, в розовом дыму рассвета.

Солнце ещё не встало, но восток уже горел — холодным, розово-золотым январским огнём, и в этом свете город был не похож сам на себя. Ни высоток. Ни стекла. Ни рекламы. Низкий, приземистый город — море крыш, белых от снега, с чёрными колодцами дворов, и над каждой второй крышей — столбик дыма: топились печи, тысячи печей. Дымы стояли в морозном безветрии вертикально, как свечи, по всему городу до горизонта.

За белой лентой скованной льдом Москвы-реки, поднимался Кремль — тёмно-красный, зубчатый, с чёрными в рассветном свете елями. И на башнях — я вгляделся и не сразу поверил — стояли не звёзды. Орлы! Двуглавые, царские, тёмные силуэты на шпилях. Эй, а где звезды?

Как там было в песне?

…Кремлёвские звёзды не гаснут

Кремлёвские звёзды не лгут

Они ведь там не напрасно

Они свой пост не сдают…

Видимо, еще не успели повесить.

От этой детали — маленькой, пронзительной — у меня вдруг сжало горло. Вот же он. Тридцать пятый. Настоящий. Не декорация, не рендер — город, в котором прямо сейчас, под этими крышами, спят, топят печи, доносят, любят, боятся. Город, который через шесть лет будет гореть от бомбёжек фашистов. И я готов что угодно сделать, чтобы этого не случилось.