Красный код (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 10

Смех оборвался сам. Я встал, побежал к надстройке крыши. Дверца была хлипкая, на щеколде изнутри; я кривясь от боли в плече, приложился кастетом — раз, второй, — щеколда отлетела, и я ввалился в тёплую чердачную темноту.

Здоровье: 4 → 3. Кровотечение: активно. Рекомендация: остановить кровь.

Внимание: получено…

Новое сообщение…

Достижение…

Некогда, некогда! Смахнул всё скопом. Перевязаться — потом, сначала оторваться. Вниз по чёрной лестнице, через две ступени, от боли скрипя зубами, — четвёртый, третий, второй, — вышиб плечом дверь чёрного хода и вывалился во двор-колодец, в сугроб, в ночь.

Куда дальше? Надо обмануть Сезина и преследователей! Обойти их навстречу!

Дальше — как в бреду. Подворотня. Двор. Ещё подворотня. Я петлял, забирая глубже в квартал, разминувшись с преследователями буквально в двух шагах. Юркнул в тёмный переулок и чуть не споткнулся о него.

Сначала я решил — пьяный. Тёмная фигура лежала посреди переулка, неловко, наискось, полузасыпанная снежной пылью. А потом я увидел, как он лежит. Так не лежат живые — даже мертвецки пьяные. Рука подвёрнута под спину под невозможным углом, нога согнута не туда, а вокруг головы снег был тёмный, спёкшийся, и темнота эта расползлась широко, подтаяв и снова прихватившись морозом. Вокруг головы — все красное. Кровь.

Тот самый нквдэшник. Который сорвался на прыжке и кричал — коротко, страшно, в никуда.

Я стоял над ним, и меня повело — не от раны. Лицо… на лицо я старался не смотреть, но всё равно увидел: молодое, чуб, глаза полуоткрыты, и снежинки на ресницах не таяли. Ему было лет двадцать пять. Непись, сказал я себе. Скрипт. Набор данных. Код и текстуры. Но текстуры не лежат в снегу с невозможно подвёрнутой рукой, и у них не бывает недоуменного, обиженного выражения лица — будто он до последней доли секунды не верил, что с ним, бессмертным, двадцатипятилетним, такое вообще может случиться. Или бывает? Меня вывернуло на снег. Желчью, не едой.

И тут интерфейс ожил:

Задание: «Трофей». Тип: срочное, разовое.

Условие: обыскать тело. Изъять оружие и полезное имущество до обнаружения тела патрулём.

Награда: вариативна.

Внимание: действие оставляет след.

Принять / Отклонить.

Вот же бляди! Даже на таком делают игровую механику. Я секунду смотрел на плашку. Мародёрство. Обыскивать мёртвого — того самого, что пять минут назад гнал меня по крышам и, может, именно его пуля сидела бы сейчас у меня не в плече, а в затылке, если б он не сорвался…

А потом я подумал про доктора, которого у меня нет. Про документы, которых у меня тоже нет. Про восемь миллионов причин дожить до утра.

Принять.

Я присел над телом — плечо взвыло — и заставил руки работать. Быстро, не думая, не глядя в лицо. Кобура на портупее — расстёгнута, пустая… нет, не пустая: он, видно, выхватил на бегу, и пистолет отлетел вместе с ним. Я пошарил в снегу рядом — вот он. Тяжёлый, плоский, ледяной пистолет. Не наган, как у остальных, — новенький ТТ, вороненый. Не последний, выходит, был человек в своей конторе. Я выщелкнул магазин — шесть штук. Дослал обратно.

Получено: пистолет ТТ обр. 1933 г. Состояние: отличное. Боезапас: 6.

Во внутреннем кармане гимнастёрки — удостоверение в холодном кожаном переплёте. Я не стал читать — некогда, свет плохой, — сунул за пазуху. Там же — тонкая пачка денег, перехваченная аптечной резинкой. Туда же. В кармане шинели — папиросы, спички… спички! — забрал. Зачем? Хрен знает. Больше ничего не успел.

Потому что в конце переулка взвился свисток.

Резкий, злой, милицейский — он ударил по ушам, как хлыст. Бородатый дворник, в тулупе, в фартуке поверх, с бляхой, с метлой в одной руке — он стоял шагах в десяти, у своей подворотни, и свистел, выпучив глаза, набирая воздуха для крика:

— Кара-ул! Уби-ли-и…

Я рванул с места в карьер. Прямо на него — потому что переулок был один, и выход из него был один, мимо дворника. Тот, не переставая свистеть, шатнулся мне наперерез, растопырился, замахнулся метлой — смелый, чёрт, — но я ударил его плечом, здоровым, всем разгоном, и он отлетел в сугроб, задрав валенки, а свисток, звякнув, укатился под ворота. Я проскочил перекресток, вылетел на улицу, свернул, ещё свернул…

Задание «Трофей» — выполнено. Награда: +6 трудодней. Кошелек 38 → 44

Внимание: вы опознаны свидетелем. Приметы уточнены. Риск: 5, максимальный!.

Да когда же они перестанут меня долбить этими сообщениями?!?

Я побежал дальше, глотая морозный воздух пополам со злостью. Опознан. Приметы уточнены… Зато за пазухой лежали ствол, деньги и чьи-то документы, а это, как ни крути, было больше, чем всё, что у меня имелось час назад.

Свисток за спиной верещал, не унимаясь, — дворник выбрался из сугроба и отрабатывал свою бляху. Я нырнул в очередной двор и растворился в лабиринте.

Глава 8

Дальше — как в бреду. Подворотня. Переулок. Ещё двор, бельевые верёвки в инее, поленница. Я петлял, как заяц, забирая всё глубже в лабиринт замоскворецких дворов, подальше от криков, от фар, от свистков, которые уже перекликались где-то за спиной. Мороз глушил боль, и за это ему спасибо. Московская зима форева!

Наконец я привалился за какой-то поленницей, в глухом чёрном углу между сараями, и прислушался.

Тихо. Только сердце стучит как бешеное. Ну и ветер по жестяным крышам где-то наверху мотыляет.

Оторвался!

Теперь можно уже в спокойном темпе.

Я петлял по кварталу ещё с полчаса, не меньше — короткими перебежками, от тени к тени, замирая при каждом звуке. Дворы, сараи, поленницы, снова дворы. Постепенно до меня стало доходить, где я.

Слева, за крышами, поднималась громада — серая, тяжёлая, во весь квартал, с тёмными рядами окон. Я её узнал. Дом на набережной — так его будут звать потом, при мне звали. Главное жилое здание правительства, махина для высших совслужащих и начальства, про неё я читал: половину жильцов этого дома скоро пересажают и перестреляют, из подъездов будут исчезать семьями — воронки будут не успевать приезжать. А по ту сторону реки, за чёрной полосой замёрзшей Москвы-реки, подсвеченные редкими огнями, стояли башни. Кремль. Совсем близко — рукой подать. Зубцы стены, тёмные ели, и где-то там, у реки, — Тайницкая, с отцовским золотом в замурованной галерее. Это мне ее получается надо будет ломать?

Выходит, мы жили в Замоскворечье, у самой Болотной. Я хмыкнул: квест «Наследство» лежал от меня в пятнадцати минутах ходьбы. И в миллионе лет недосягаемости.

Холод дожимал. Плечо дёргало, в ботинках хлюпало. Надо было под крышу, срочно.

Подъезд нашёлся сам — обычный чёрный ход бывшего доходного дома, дверь просто прикрыта. Не заперта, заходи кто хочет. Хрен бы я в своём времени так спрятался — там всё на кодовых замках, домофонах, магнитных ключах, консьержках и камерах. А тут — толкнул дверь и вошёл. Спасибо, товарищи, за доверие между людьми. Построим вместе светлое цифровое будущее!

По лестнице я поднялся на самый верх. Чердачная дверца — на честной щеколде, даже кастет не понадобился. Внутри было темно, пыльно и — главное — тепло: вдоль кирпичной стенки шла обмотанная тряпьём труба отопления, горячая. Я привалился к ней спиной, сполз на кучу какого-то ветоши и с минуту просто дышал.

Потом занялся плечом.

Стянул полушубок — левый рукав отяжелел, задубел от крови. Рубаха прилипла. Я отодрал её, зашипев, и прощупав рану — света-то нет!

Повезло. Дважды повезло. Пуля прошла навылет, через мякоть трицепса, — вырвало кусок мяса, края рваные, но кость цела и крупные жилы, похоже, тоже: рука двигалась, хоть и с болью. Полушубок, который сунули мне в квартире, погасил удар — овчина съела урон.

Я оторвал зубами и здоровой рукой полосу от подола рубахи, сложил обрывок втрое на рану и перетянул плечо как смог — туго, через подмышку, узлом у шеи. Заныло, зато вскоре перестало течь.