Стражи Пограничья (СИ) - Саттэр Елена - Страница 4

Ляш вредничать прекратил и запрыгал дальше. На самом деле внешним видом он особо от меня не отличался. В листиках весь, в травинках, теперь его в рекламе ручного пылесоса надо было снимать.

Потянуло дымком, и скоро деревья расступились, и перед нами выросла небольшая деревушка. Мирно паслись лошадки и овечки. Лаяли вездесущие собаки и забористо перекрикивались петухи.

Вышли мы с Ляшкой на околицу. Идем.

— Подожди, Анжейка, — остановил меня лягух. Потянулся на носочках и отряхнул с моей юбки сухие листики.— А то стыдно с такой неряхой на люди выходить.

Я скоро этого жабёнка удавлю или всё-таки расцелую, чтоб наверняка в принца превратился, потом женю за мзду небольшую. Полцарства мне хватит комиссионных, но пока он мне нужен, как компас, чтобы в лесу не заблудиться.

Потащились дальше. В поле зрения появилось несколько пацанов, играющих в пыли в ножички.

— Мальчики,— откашлялась я. А они как завопят и побегут от нас:

— Кикимора! Тятька, кикимора морочить пришла!

Мы остановились, чтоб не нарваться ненароком, и стали перетаптываться в ожидании встречающей делегации с караваем и чаркой вина.

К нам навстречу потянулись взрослые с доброжелательными улыбками, но почему-то с вилами в руках. Лягух, увидев это, спрятался за мной, и стал подталкивать сзади навстречу к гостеприимным хозяевам.

— Здравствуйте, люди добрые, —начала я вежливо, — и вообще, я не кикимора, а волшебница, вылечить попробовать могу, за хлебушек и ботинки, помочь.

— Сдурела, — пинает лягух меня своей лапой.- Какой хлеб? Мяса проси.

— Лягухи мясом не питаются, а ты вообще волшебный, поэтому манну небесную кушай, — шиплю ему, а сама улыбаюсь местным обитателям.

Вот ёлки зеленые, ну какого меня занесло именно в это тело? Почему всем везёт, и они в брошенных драконами жёнах воплощаются? Имения им дают, полцарства за моральный ущерб дарят. Сиди себе восстанавливай, а тут и себя, и лягуха плотоядного прокормить надо, и от королевской рати сбежать.

— Вылечить можешь?— спросил меня мрачный детина с широкой улыбкой на добром, насупленном, заросшем кудлатой бородой лице.

Я сглотнула и кивнула.

— Ну, коли поможешь, накормим, напоим, а коли …— он замолчал, но я сразу поняла, что даже сдавать меня не будут полиции местной, сами разберутся.

— Кот доченьки любимой заболел. Могешь помочь? Пятнашкой его кличут. Дочуня плачет.

Я вопросительно посмотрела на прячущегося за моим подолом лягуха . Он, подняв свою жабью мордашку, зашептал:

— Берись На животин тоже действует. Если с красной аурой будет— вмиг вылечится.

Почему-то вот не нравилась мне идея с лечением кота. Почему – не знаю. На аристократку я сейчас была похожа, как моль на бабочку. С синяком под глазом, в грязном мокром платье, босая, с гнездом на голове, я на самом деле больше была похожа на кикимору болотную, а таких и побить могут, сильно.

Но кушать хотелось и мне, не только лупящему сзади фамильяру, поэтому я приняла непробиваемый вид и скомандовала:

— Несите пациента.

Мысль у меня зародилась одна. Подумала, может, хватит моих медицинских способностей, чтобы откачать несчастного кота, но если что, навру что-нибудь про проклятье.

Кота принесли. Огромного, черного, размером с небольшую собаку, с белой мордой, на которой сбоку находилось черное пятнышко, по коему это животное, видимо, и получило свою кличку. Кот лежал обмякший, свесив толстые лапки.

Блин,а он не помер случайно? Не могу понять, есть у него пульс или нет, но сиял этот несчастный алым светом, как красный светофор на переезде.

Вот точно было это предостережением— не ввязывайся, Анжелка. Но эта сволочь лягух как начал лапой подпинывать и жужжать снизу: работай давай. И нутро мое медицинское опять же прямо требует вылечить.

Положила торжественно на кота руку и возопила :

—Исправься!

Интуиция меня не подвела. Вот не надо было с ним связываться. Как я и подозревала с самого начала, этот любимец по кличке Пятнышко сдох. И теперь, переискрив, как салют в небе, эта мертвая сволочь переродилась в умертвие на толстых лапках. Вроде котик как котик, каким был — таким остался, пока глазки красным загоревшиеся не открыл и не зевнул, показав восторженной публике отросшие трехсантиметровые клыки.

Пятнашка медленно поднял голову, облизнулся и посмотрел на замершего в ужасе хозяина жутковатыми глазами. Потом окончательно добил селян, сказав замогильным голосом:

-— Ну, мяу, что ли.

Первым скакал лягух, причем с такой скоростью, что просеки в кустах оставались.

Потом, задрав юбку, бежала я. И мне было глубоко плевать, что выше пяток, ноги некультурно в этом мире демонстрировать. Пардон, жить захочешь — не так оголишься.

А за нами несся усопший ныне Пятнашка, мявкая глубоким баритоном:

—Меня подождите. Вы в ответе за тех, кого воскресили.

Ну а замыкали торжественный забег крестьяне с вилами.

Оторваться от душевных проводов нам удалось только минут через пятнадцать, когда мы попросту скатились в овраг, обвалив на себя гору прошлогодних листьев. Притворились мертвыми даже мы с лягухом. А Пятнашке и изображать из себя ничего нового не надо было. Он примостился между нами, и пользуясь тем, что мы даже пикнуть не могли, стал вылизывать лягуху морду. Ласковый при жизни был кот, что могу сказать.

Лягух попробовал возмущаться, но я цыкнула, на вилы-то хотели меня поднять, а не его. Хотя и его отпинали бы не по-детски.

Для пущей осторожности полежали еще с полчаса, пока до нас доносились восторженные вопли деревенских.

Когда голоса затихли, я сбросила с лица щекочущие нос сухие листики и спросила:

— Фамильяр ты мой верный, объясни мне, неразумной, какого рожна кот в умертвие превратился? Что-то я не понимаю.

— А я откуда знаю? Да хватит меня вылизывать!— стал отпихиваться лягух,— в его голову я залезть не могу. Только в твою.

Кот поднялся, отряхнулся, лизнул лапу, выпустив огромадные когти, и заговорил.

— Я же по жизни безотказным был. И в люльке меня качали, и в пеленки заматывали, а вишь как. В душе видимо хотел чтобы не меня псы деревенские, а я их на деревья загонял. —закончил философствование Пятнашка,—И куда мы теперь двинемся?

У меня в голове опять звякнули новогодние колокольчики и я в ужасе посмотрела на умертвие.

Из моей груди вырвался долгий, тоскливый стон.

Третье письмо деду, который все берега попутал у себя на Севере сидючи.

« Дорогой Дедушка! Я не поняла! Это типа тот самый котик на толстых лапках из моего новогоднего желания? А ничего что он уже помер? Это из той серии, что на тебе Боже, что самому негоже. Может у тебя забывчивость старческая началась, может тебе витаминки для мозгу попить, Церетон тот же. Ты с мужем моим будущим поаккуратней желание выполняй. Договорились? Твоя Анжи.»

Лягух тоже был не в восторге и недовольно осмотрел почившего питомца:

— Ты чего надумал? У тебя своя хозяйка есть, то есть была. Иди отсюда, мне одному Анжи своей неразумной мало.

—Не прогоняйте меня. Я же социальный. И жутко для вас полезный.

Лягух настороженно, но вопросительно поднял волосатую бровь.

— Меня не надо кормить, а также я могу охранять твое жирное тельце, — и умертвие оскалилось. Страшно стало даже мне от его доброй улыбки.

Фамильяр пару минут обдумывал слова мертвого кота, потом пробурчал, что он совсем не жирный, а накачанный, но смирившись, что нас теперь трое, обратился ко мне:

— Анжейка, ты больше руки свои кривые не распускай. Не надо больше нам никого и ничего исправлять. Кажется, я понимаю, почто правитель на тебя охоту объявил. Ты же что попало можешь сотворить. Угроза ты для королевства. И хватит лежать, вставай давай. Есть хочу.

— Эй, Пятнашка, а ты зайца поймать сможешь?—спросил он умертвие. — Мы с Анжейкой зажарим его и сожрем.

Пятнашка потянулся во всём своем мертвом теле и снисходительно сказал:

— Друг мой белоснежный, во-первых, убийство претит моим моральным нормам, а во-вторых, даже если бы я добыл вам несчастного зайца, вы его со шкурой сырого съели бы? Не наблюдаю я у вас ни ножа, ни артефактов для розжига.