Жрец Хаоса. Книга ХVI (СИ) - Борзых М. - Страница 22

— Энергия расходится по всему городу, за счёт преобразователей даруя нам тепло, воду, свет. Мы тоже подпитываемся от Источника. Прикладываем ладонь — и сыты.

— А как же защитные системы? — не удержался я. — Они тоже запитаны от Источника?

— Для всего мира это место не существует, — улыбнулся Томте. — Это наша главная защита.

Под конец мы с Эсрай остались под приятным впечатлением. Как надёжный тыл на случай катастрофического развития событий Утгард подходил идеально. Но те мысли, которые исподволь меня посещали, но о которых я запрещал себе думать, вслух произнесла именно Эсрай.

— Десять тысяч человек в Утгарде, — размышляла она в слух. — Ну, двадцать тысяч, если постараться и уплотниться. Столько же у Исдракенов. Допустим, обустроят оплот вокруг Источника магии Жизни, ещё столько же, если ты окажешься прав с Тенишевыми. Итого: восемьдесят тысяч. Но людей-то в мире значительно больше. Понятно, что придётся выбирать наиболее квалифицированных, разумных, сильных, здоровых, полезных, но это такого рода ответственность, которую не пожелаешь никому.

Она перевела дыхание и продолжила:

— Нужно думать, как устранить саму причину. Бороться с последствиями — в качестве запасного варианта. Правильно? Тем более что перед глазами есть пример.

— Нужно думать, — согласился я. — Если у этой твари сочетание нескольких магий в наличии — нужно искать теоретиков от магии, сажать их за теоретические выкладки, пусть думают, каким образом создать либо подавитель, либо что-то похожее, чтобы лишить этого горе-завоевателя хотя бы части его сил. Или, напротив, спровоцировать какую-нибудь цепную реакцию по самоуничтожению.

— На уничтожение этой твари стоит вселенское табу, — пришлось произнести мне. — То есть Вселенная официально вытащит его из любой предсмертной задницы.

— Ну, значит, нужно ослабить его до приемлемого состояния, чтобы он вновь боялся сотни тысяч лет высунуть нос из собственного логова, — пожала плечами Эсрай. — В идеале — засунуть в какую-нибудь стазис-капсулу и держать там. Тоже ведь форма жизни. Убивать-то необязательно, главное — обезопасить себя. Ведь вполне возможно, что и пустоши с могильниками, которые мы видим, это как раз и была та самая временная мера, которую придумали наши предки. Ограничив ареал обитания этой твари. Так что тоже пример перед глазами.

Что-то про отсутствие смерти царапало в моём сознании, но пока я не мог сформулировать мысль. Потому попрощавшись с Томте и ниссе, я открыл портал в столичный особняк.

С моей стороны, конечно, были попытки продлить медовый месяц хотя бы ещё на одни сутки, но Эсрай лишь рассмеялась, тихо подтрунивая надо мной:

— Зная скорость развития событий вокруг нас, не удивлюсь, что пока нас с тобой не было полдня, произошло нечто из ряда вон выходящее, где все уже сбились с ног тебя искать. Поэтому давай не выпадать из обоймы. Пусть и живём мы беспокойно, но зато интересно.

Как же я не любил, когда женщина оказывалась абсолютно права. Даже если это моя супруга. Особенно, если это моя супруга.

Эльза с компанией однокурсников дождались прилёта Али Шаха Тенишева на Дворцовой площади. Угаровских крылогривов, оставшихся после ухода Юры с Эсрай, как раз хватило для вылазки в трущобы. Эльза, Пётр и Павел летели на химерах, тогда как Ледяна, оправдывая статус свидания, полетела с Али Шахом на его вороном орле. Адрес у них был хоть и относительно точный вплоть до переулка, но в ночь коронации рабочие районы столицы и без того бывшие не самым безопасным местом превратились в одну сплошную толпу, пьяно шатающуюся от перекрёстка к перекрёстку и от кабака к кабаку в поисках оставшейся бесплатной выпивки и закуски.

До окраин столицы небом добрались достаточно быстро. Четвёрка ездовых питомцев скользили почти над самыми крышами, и с высоты город казался одной сплошной, бурлящей праздником рекой.

Столица гудела, пила и кричала здравицы во имя императора и императрицы. Столы накрывались за счёт личных средств Пожарских в каждом районе, в каждой слободе. Здоровенные бочки с вином, пивом и брагой стояли прямо на перекрёстках. У кранов выстраивались очереди с кружками, кувшинами и просто пригоршнями. Тут же на длинных дощатых столах, укрытых алыми скатертями, были расставлены местные закуски вроде копчёностей мясных и рыбных, солонины, горячего кулеша, исходящих паром мясных и рыбных пирогов, кулебяк и острых пряных заедок.

От некоторых закусок рот горел так, что пили уже дабы пожар затушить.

— Будто пером феникса угостился! — хэкал очередной рабочий и выкрикивал следом: — Боги храни императора и императрицу!

И толпа подхватывала клич.

Еду простую и сытную продолжали подвозить по всей столице, чтоб народ не упивался в хлам.

Но русские люди от души умели не только воевать и работать. Праздновали они тоже с размахом и огоньком! С учётом дармовой выпивки, какой бы жирной и калорийной ни была еда, пили всё равно больше. По мере того как заканчивались закуски, выносили свои. Праздник выплёскивался не только из таверн, рестораций и крытых навесов — он выливался на улицы, на площади, на проспекты, затапливая город пьяным, радостным, неуправляемым гулом. Именно поэтому по небу передвигаться было гораздо проще.

Но это только до Рыбацкой слободы. Дальше уже необходимо было искать нужный проулок среди понастроенных непонятно как хибар, лепившихся друг к другу, точно соты в улье.

Вниз решили спуститься Павел и Пётр, дабы вызнать у местных месторасположение Щучьего переулка, не подвергая девушек опасности.

Понятно, что пятёрка магов сама по себе уже являлась серьёзной силой, но ведь и на старуху бывает проруха. Не хватало ещё устроить бойню в квартале простецов, применение силы против которых было чревато, за исключением самообороны.

Дворяне в церемониальных одеяниях посреди трущоб смотрелись столь инородно, что наверно, заявись туда сам император, ему бы меньше удивлялись. Павел и Али Шах невольно приковывали к себе взгляды разгорячённой толпы. Не раз и не два к ним пытались подобраться ловкачи: то карманник шмыгнёт мимо, то пьяный мастеровой потянет руки к дорогой ткани плаща или оружию, но в целом гораздо чаще их старались обойти стороной. Раздавшийся в плечах Урусов и фонящий тьмой Тенишев умудрялись достучаться по куполу до самых отчаянных, убеждая без тяжких телесных повреждений, что они не те прохожие, которых можно безнаказанно обворовать и поживиться.

Спустя ещё полчаса поисков нужный переулок они-таки нашли, заодно за серебряный рубль получив примерное описание лачуги, в которой проживали Ночины.

Но когда они добрались к нужному месту, их ждала хибара с выбитыми стёклами, распахнутыми настежь дверьми, внутри которой явственно виднелись следы борьбы. Более того, виднелись попытки поджога кем-то затушенные, но всё ещё хранившие запах дыма и гари.

Внутри лачуги царила «благородная бедность». Жили местные хозяева чисто, но бедно. На полках стояла чистая, не засаленная посуда, явно вымываемая и выскребаемая с помощью песка. На полу лежали аккуратные дорожки, нынче затоптанные грязью с талым снегом. На деревянных кроватях из-под покрывал выглядывало многократно застиранное постельное бельё, ранее бывшее явно из добротных тканей, сейчас же попросту износившееся и аккуратно заштопанное заплатками.

Но девочки здесь не было. Зато в грязи от мокрых сапог и занесённого с улицы снега, смешанного с грязью, Эльза нашла небольшой обрывок не то программы, не то пригласительного билета в местный кабак, или, как их называли за границей, кабаре того толка, где привечают далеко не самых законопослушных элементов общества, предлагая им выпивку, девочек и что-нибудь из разряда менее законных удовольствий. Она подняла обрывок и стёрла рукой налипшую грязь, прочитав название: «Ночной причал».

Пока Тенишев, Урусов и Усольцев отправились по соседям узнавать, куда делась девочка и не видели ли они чего-то подозрительного, получая неизменно отрицательные ответы, в открытую дверь скользнула маленькая детская фигурка в тулупе не по размеру, подпоясанным старой дырявой шалью. На вид девчушке было лет пять-шесть. Лицо у неё было чумазым, в явных попытках скрыть собственную внешность, но большие голубые глаза выделялись на личике, которое впоследствии должно было стать весьма и весьма привлекательным. Для ребёнка с такой внешностью трущобы были приговором: сперва бродяжничество и попрошайничество, после — публичный дом.