Горький дым (СИ) - Посняков Андрей - Страница 39

Он повернул голову, посмотрел на неё долгим взглядом.

— Нет, — сказал он. — Ни секунды.

— Но ты столько работал. Столько сил потратил. И всё могло пойти прахом.

— Моя работа, — он сжал её пальцы, — это ты. И она. Всё остальное — вторично. Если бы я поехал на то совещание, а тебя бы не стало… я бы никогда себе этого не простил. Никогда.

Анна Львовна покачала головой.

— Ты такой же, как всегда. Упёртый.

— Упрямый.

Она слабо рассмеялась, и от этого смеха у него на душе стало легче.

Из коридора послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, ритмичные.

Иван Павлович насторожился. Это звук ему совсем не понравился. Медсестры так не маршируют, да и врачи тоже — знают, что в палатах разные больные, в том числе и тяжелые, и каждый шум может потревожить сон. А тут… не шаги, а марш настоящий. Значит, не местные.

Шаги приближались.

Дверь распахнулась без стука.

В проёме стояли двое. Мужчины. Оба в кожаных тужурках, с кобурами на поясе. Лица напряжённые. Тот, что стоял впереди, был высоким, с узким, бледным лицом и глубоко посаженными глазами. Второй, пониже, держал в руках папку с бумагами. Взгляд его был цепким, колючим — он обвёл палату, остановился на Иване Павловиче, потом на женщине, потом снова на нем.

— Товарищ Петров? — голос высокого был сухим и официальным, без малейшей эмоции. — Иван Павлович?

Доктор медленно поднялся со стула. Он узнал эту выправку. Не милиция и не ЧК в обычном понимании. Особый отдел.

— Да, я Петров, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кто вы?

Высокий шагнул в палату, жестом остановив напарника у двери. Он вытащил из кармана удостоверение, протянул Петрову.

— Старший уполномоченный Особого отдела ВЧК Каретников, — сказал он. — Мы должны изъять вас для допроса.

Эта глупая фраза «изъять вас для допроса», словно вещь, заставила Ивана Павловича невольно улыбнуться. Только вот Анна Львовна юмора не поняла.

— Ваня…

— Тихо, гражданочка, — тут же оборвал ее второй.

— На каком основании? — спросил Иван Павлович.

— Товарищ Петров, вам известны материалы проверки по вашему делу? — голос Каретникова стал тише. — Мы имеем сведения о вашей антисоветской деятельности. В частности, о попытке сознательного саботажа продовольственной политики государства. Есть также данные о ваших контактах с враждебными элементами. Прошу не усложнять. Мы должны доставить вас для беседы. Немедленно.

— Ваня! — Анна Львовна приподнялась на постели. Лицо её побелело ещё сильнее. — Ваня, что происходит? Кто эти люди?

— Всё в порядке, Аннушка, — сказал он, обернувшись к ней. — Всё хорошо. Это просто… проверка. Ошибка. Я сейчас всё выясню. Ты главное не переживай.

Каретников молчал, глядя на Петрова.

— У вас есть несколько минут, чтобы попрощаться, — сказал он сухо. — Затем мы должны ехать.

Анна Львовна посмотрела на мужа широко распахнутыми глазами.

— Ваня, — прошептала она, — что я скажу дочери? Если ты… Если они…

— Тихо, — он подошёл к кровати, сел на край, взял её за руку. — Тихо, милая. Слушай меня. Слушай внимательно. Ты останешься здесь. Будешь лежать и поправляться, кормить Лилию. И ждать меня. Я вернусь. Слышишь? Я обещаю. Я вернусь.

— Я боюсь, — сказала она. — Я так боюсь за тебя, Ваня.

— Не надо бояться, — он улыбнулся той улыбкой, которую надевают врачи перед тяжёлой операцией. — Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Помнишь?

Она кивнула, и слёзы потекли по её щекам.

Петров отпустил её руку, поднялся. Подошёл к корзинке, где спала маленькая Лилия. Она даже не проснулась от шума. Только сморщила носик, словно пыталась понять, что происходит, и снова провалилась в тихий, безмятежный сон.

Он наклонился, поцеловал её в лобик. Кожа была тёплой, мягкой, пахла молоком. Он задержал дыхание на мгновение, запоминая этот запах. Потом повернулся к двери, где ждали Каретников и его напарник.

— Я готов.

Каретников кивнул и посторонился, пропуская Петрова в коридор. Дверь палаты бесшумно закрылась за ним.

В коридоре было холоднее. Падал скупой свет из высоких окон, тускло блестели плитки пола. Двое конвойных ждали, держа руки в карманах.

— Ваше пальто, товарищ Петров, — сказал Каретников. — Возьмите. На улице мороз.

Иван Павлович взял пальто с вешалки, накинул на плечи. Застегнул пуговицы — руки слегка дрожали, но он справился. Накинул шарф, надел шапку. И — в последний раз обернулся. Посмотрел на дверь палаты. Там осталась Анна.

— Идёмте, — сказал Каретников.

Они двинулись по коридору. Гулко застучали каблуки. Мимо прошла медсестра — бросила на Петрова испуганный взгляд и отвернулась. У лестницы стоял профессор Вартанян. Он посмотрел на процессию, лицо его было мрачным. Не спросил ни слова, даже не кивнул.

На выходе из приёмного покоя Петров вздохнул, втянул колючий декабрьский воздух. У крыльца, в морозной дымке, стоял чёрный, лакированный «Паккард». Двигатель работал на холостых оборотах, из выхлопной трубы валил белый пар.

Каретников открыл заднюю дверцу.

— Садитесь.

Иван Павлович перевёл дыхание. Всё. Назад дороги нет. По крайней мере, сейчас.

Он сел в машину.

На заднем сиденье его уже ждали.

Кабинет, куда его привели, находился в подвальном полуэтаже старого здания на Большой Лубянке. Сырые стены, выкрашенные в мрачный зелёный цвет, пахли известкой и чем-то кислым. Единственное окно под самым потолком пропускало скудный свет, и керосиновая лампа на столе горела вполнакала, отбрасывая длинные, колеблющиеся тени.

Иван Павлович сидел на жёстком деревянном стуле. Напротив него, за массивным столом, расположился Каретников. Его напарник — Петров запомнил фамилию, Жуков, — стоял у двери, сложив руки на груди. Молчал. Наблюдал.

— Итак, товарищ Петров, — Каретников раскрыл папку, которую принёс с собой, и медленно перелистнул несколько страниц. — Начнём по порядку.

— Я готов ответить на все вопросы, — сказал Петров, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но я хотел бы знать, в чём именно меня обвиняют.

Каретников поднял на него глаза. В них не было злобы. Вообще ничего. Только профессиональное, выверенное спокойствие.

— Обвиняют? — переспросил он. — Пока вас никто не обвиняет, товарищ Петров. Это беседа. Дружеская беседа. Мы просто хотим прояснить некоторые обстоятельства.

— Какие именно?

Каретников перевернул ещё один лист, пробежал по нему глазами.

— Вы — врач. Специалист по хирургии. Вы работаете в Наркомздраве, под началом товарища Семашко. Так?

— Так.

— Однако в последнее время вы занимаетесь чем-то, что выходит далеко за пределы вашей врачебной деятельности. Вы предлагаете правительству проекты… как бы это сказать… альтернативного продовольственного обеспечения. Так?

— Да, — Петров кивнул. — Я предлагаю технологию получения пищевой глюкозы из непищевого сырья. Из корней рогоза, из опилок, из соломы. Это позволит…

Каретников поднял руку, останавливая его.

— Мы не об этом, товарищ Петров. Мы о том, каким образом вы пришли к этим идеям.

Петров замер. Вопрос был неожиданным.

— Как пришёл? — переспросил он. — По поручению Семашко…

— Это понятно, — перебил его Каретников. — Кто подсказал сами идеи?

— Никто не подсказывал. Я подумал. Поразмыслил. Изучил литературу. Провёл расчёты. Потом проверил на практике.

— Проверили? — Каретников приподнял бровь. — И как, проверка прошла успешно?

— В целом, да. Мы получили образцы чистой глюкозы. Сделали пробную партию сиропа и леденцов. Продукт пригоден для употребления в пищу.

— Постойте, — остановил его Каретников. На лице впервые отразилось что-то вроде удивления. — Леденцы?

И усмехнулся, глядя на своего коллегу.

— Вы что, голод решили конфетами победить?

— В стране действительно голод, — стараясь держать себя в руках, произнес Иван Павлович. — Это ни для кого не секрет. Люди умирают от истощения. Особенно дети и старики. Мы ждём урожая, но урожай будет только через полгода.