Волк и корона крови (ЛП) - Мэй Элизабет - Страница 27

— О чем? О твоем исцелении? Или о том, что ты вот-вот окажешься голой у меня на коленях?

— И о том, и о другом. Ладно, забудь, — она выпускает разочарованный вздох. — Просто… веди себя хорошо.

— Я всегда веду себя хорошо. Просто у меня свое определение хорошего поведения.

После секунды колебаний она медленно отпускает мою руку.

Не спешу с пуговицами, каждое скольжение ткани — медленное обнажение. Нежные ямки ключиц, гладкость кожи, роскошная припухлость грудей. Ее соски твердеют от прохладного воздуха, и я подавляю рвущийся наружу стон. Devla svaust, звезды сотворили мою врагиню хорошенькой.

Она отслеживает каждое движение, мелкая дрожь пробегает по коже. Будто каждый клочок самоконтроля уходит на то, чтобы не рвануть прочь. Не зарычать и не укусить.

Хорошо. Если бы у нее не хватило ума бояться, усомнился бы в ее рассудке.

— Расслабься, — бормочу. — Не укушу, если не попросишь.

— Звучит далеко не так утешительно, как тебе кажется.

Мои ладони ложатся на ее талию, пока осторожными движениями разматываю бинт. Ее дыхание перехватывает, когда повязка спадает, открывая то, что осталось от ран: несколько синяков, порезы, и еще не до конца зажившие, свежие ранения от моего сада. Вчера главным было не дать ей соскользнуть в Пустоту, залатать все внутренние повреждения. Сегодня пришло время для остального. Малых мук.

Прижимаю ладони к ее ребрам и осторожно направляю в нее магию. Совсем чуть-чуть — лишь едва уловимый прилив тепла, сопровождаемый шепотом удовольствия.

— Что… — ее голос срывается на вздохе, — что ты делаешь?

— Исцеляю тебя. Или предпочтешь, чтобы я остановился?

Новая дрожь прокатывается по ней, когда очередной импульс силы погружается внутрь. Позвоночник выгибается, длинные ресницы подрагивают. В воздухе распускается насыщенный, пьянящий аромат ее возбуждения, и когда ее глаза открываются, девушка выглядит встревоженной. Раздраженной.

Едва сдерживаю смех. Девалиант хочет трахнуть меня — и ненавидит себя за это.

— Всё в порядке? — спрашиваю ее, сама невинность.

Я ублюдок. Убийца. Погублю жизнь этой девушки. Но не настолько жесток, чтобы указывать на то, что чувствую скользкий жар ее промежности сквозь брюки, — особенно сейчас, когда она в шаге от того, чтобы сбежать.

Девалиант легонько качает головой, словно прогоняя неприятную мысль.

— Ощущается… иначе, чем раньше. Боли меньше.

Задумчиво хмыкнув, позволяю пальцам скользить по хрупкой лесенке ее ребер и острым выступам бедер. Столько прелестных косточек.

— Вчера я был не в состоянии и действовал быстро, чтобы случайно не навредить. Но этот дар предназначался не для поля боя. Он — для поклонения, — делаю паузу, встречая ее взгляд. — Чтобы дарить наслаждение так же, как исцеление.

Ее бедра сжимаются вокруг моих ног, а зад ерзает прямо по члену. Стискиваю зубы, сдвигая ее назад, чтобы она не почувствовала, насколько я тверд. Если продолжит так двигаться, ситуация очень быстро станет неловкой.

— Давай ограничимся строго медицинским воздействием, ладно? — произносит она напряженно. Нелепая попытка восстановить границы, размытые близостью и ощущениями.

— Если настаиваешь, — говорю, пожимая плечами. Будто я не возбужден от одного ее присутствия здесь.

Смягчаю касание и сохраняю контакт целомудренным, пока работаю. Она сглатывает, отводя взгляд, пытаясь сосредоточиться на розах, что ползут по стенам покоев и почти полностью закрывают потолок.

— Твои розы прелестны. То, как ты говорил о них прежде, почти как если бы… — она делает паузу, осторожную. Нарочитую. — Как если бы ты разговаривал с ними.

Что-то сжимается в моей груди — нечто раненое, то, что похоронил три столетия назад. Мои ладони сжимаются на ее талии прежде, чем успеваю остановить их, — несостоявшаяся попытка отпрянуть. В груди возникает соблазн напомнить девчонке ее место. Показать, чем чреваты попытки ковырять старые шрамы.

Вместо этого заталкиваю все эти неуместные мысли подальше и говорю:

— Мир даровал мне силу Вечного. Он признает меня частью себя. Иногда он говорит. Иногда я слушаю.

— И что он говорит?

И вот с этой ее стороной я понятия не имею, что делать. Вечно толкает, толкает, толкает. Выискивает уродливые, извивающиеся части и поднимает повыше, словно говоря: Глянь, что я нашла. Разве тебе не любопытно? Разве не умираешь от желания раскопать все сломанные куски себя?

Нет, свирепая девочка. Тебе не позволено это видеть. Нельзя ковырять мои самые уродливые тайны и пришпиливать к стене для внимательного рассмотрения.

Розы ползут и вьются по камням башни — вечное напоминание о моих провалах. О короле, которым я отказываюсь быть. И каждый год ветви становятся толще, а цветы — всё более удушающими. Безмолвное послание Мира звучит всё громче.

Ты забрасываешь свои обязанности. Растрачиваешь всю ту силу, что я тебе даровал.

Я наклоняюсь и шепчу:

— Он говорит, что ты задаешь чересчур много гребаных вопросов.

Она фыркает.

— Надеюсь, он бранит тебя за то, что ты нерадивый садовник. Сорняки поднимают бунт. Твои розы душат башню.

— Обязанности не дают мне находиться здесь, — говорю отрывисто. — Ты весьма болтлива и склонна судить лишнее для той, кто находится в моей власти.

— Ты ужасно обороняешься из-за каких-то роз. Может, мне хочется узнать больше о мужчине, который собирается меня убить. Это так странно?

— Странно? Нет. Безрассудно? Бесспорно. Чем больше ты знаешь о чудовище, тем труднее его презирать.

— Дерзко с твоей стороны предполагать, что я когда-нибудь смогу перестать презирать тебя.

Сверлю ее взглядом и вталкиваю еще один импульс магии в ее тело, наблюдая, как веки девушки смыкаются. Низкий стон застревает на губах, когда последние повреждения срастаются, не оставляя следа.

— Ты исцелена настолько, насколько это вообще возможно, — провожу осторожными пальцами по гладкой коже. — Ни шрама. Видишь? Я весьма талантлив.

Эмоции мелькают на лице, пока она оглядывает безупречное пространство своего торса.

— Как будто ничего и не было.

Что-то во мне смягчается.

— Самые худшие шрамы не исчезают по-настоящему. Никакая магия ни в одном из миров не может их исцелить.

Те, что вырезаны в душе, завязаны узлами и искорежены. Дыры там, где некогда обитало нечто драгоценное, прежде чем его вырвали с корнем.

Мое внимание цепляется за ее руку — лесенку аккуратных отметин, иссекающих плоть на внутреннем сгибе локтя. Намеренных. Обвожу внешний край пальцем, едва касаясь ее кожи.

— Эти не от драки.

Они чересчур точны. Каждая зарубка — той же глубины и ширины, пять штук, выстроенных, как маленькие солдатики.

По девушке пробегает внезапное напряжение.

— Нет. Это личное.

— А это? — смещаюсь к отметине, перечеркивающей горло. Это был смертельный удар. — Тоже личное?

Девалиант прочищает горло, надевая мою рубашку.

— Его мне нанесли, — произносит она, застегивая пуговицы, снова скрывая эту безупречную кожу. При этом она не делает попыток слезть с моих колен. — Один аристократ, полагавший, что имеет право брать всё, что пожелает. Когда я отказала ему, он решил: если не достанусь ему, то никому.

Тихая ярость просачивается по венам. Какого сорта трусливый кусок дерьма пытается убить женщину за отказ?

— Дай мне его имя, — не могу сдержать гнева в приказе.

Зачатки свирепой усмешки трогают ее губы — проблеск того существа, которым она могла бы стать, дай ей достаточно времени и верный стимул.

— Он уже мертв. Дворцовая стража позаботилась.

Часть моей кровожадности спадает.

— Тогда где его останки?

Веселье никуда не девается. Обожаю это выражение, — то, как загорается ее лицо.

— Планируешь украсить свой сад гниющим трупом, Волк?

— Не будь вульгарной. Сначала я принес бы тебе дар в качестве ухаживания. Вырезал бы из его позвоночника два охотничьих ножа и преподнес бы на ложе из его же требухи в качестве раннего подарка на день смерти.