Ладья отходит на рассвете (СИ) - Посняков Андрей - Страница 16

Он замолчал, глядя в одну точку на стене.

— И что же? — осторожно спросил Буров.

— А то, — Ратников покачал головой. — Трое суток мы держались. Трое суток, товарищи. Без сна, без отдыха. Земля горела под ногами. Буквально горела. Потом подошло подкрепление, нас сменили. И тут меня скрутило. Никогда такого не было. А тут вдруг…

— Что именно? — спросил Иван Павлович.

— Затрясло всего. Руки ходуном ходят, зубы стучат, в глазах темнеет. Думал, конец мне. Полевой врач посмотрел, говорит — нервное истощение. Организм не выдержал. Отправили в тыловой госпиталь. Три недели отлеживался, пил какие-то настойки, бромид калия… Еле на ноги поставили. Да думаю и не эти отвары помогли. Мы там с товарищем санитаром спиртом еще немного подлечились. В общем, отошел.

Ратников затушил окурок, спохватился.

— Я, наверное, отвлекаю вас болтовней тут своей? Пойду.

— Спасибо, вы нам очень помогли.

— Да не за что, — комиссар пожал плечами. — Чем могу — тем помогу. Карантин — дело серьезное. Сами знаете, тиф шутить не любит.

— Вот именно, — подтвердил Иван Павлович, пряча тонометр в саквояж. — Осмотр закончен. У вас все в порядке, Михаил Федорович. Можете быть свободны.

Ратников поднялся, поправил тужурку. Улыбнулся, отдавая честь:

— Разрешите идти?

— Идите, — кивнул Буров.

Дверь за комиссаром закрылась. Капитан и доктор переглянулись.

— Что скажете? — спросил Степан Лукич, раскуривая самокрутку.

— Сказал не все, — ответил Иван Павлович. — Не потому, что врет, а потому что не хочет выносить сор из избы. Для него репутация части — святое.

— Согласен. Конфликт, выходит, все же был. Но драки — нет. Адъютант злился, но не перешел границ. По крайней мере, при комиссаре.

— И главное, — добавил доктор, — Ратников не видел, чтобы Праскухин выходил следом за Симмонсом. Но и не отрицает, что тот выходил курить. В тамбур.

— Значит, адъютант мог выйти в то же время, что и американец. И даже пойти за ним.

— Мог, — подтвердил Иван Павлович. — Но необязательно. Нужно поговорить с Праскухиным. Под видом того же медосмотра. Как и договаривались. Я его осмотрю, а вы, Степан Лукич, будете задавать вопросы. Осторожно, между прочим.

— А если взбеленится?

— Военные люди привыкли к субординации. Скажем, что это общий порядок — всех контактировавших с больными осматриваем. Отказаться не сможет — неудобно перед товарищами.

Буров усмехнулся, выпустил клуб дыма.

— Хитрите, Иван Павлович. Ох, хитрите.

— Профессия такая, — повторил доктор, пряча улыбку. — Зовите адъютанта.

Павел Сергеевич Праскухин вошел неохотно, с настороженным видом. Молодой — лет двадцати пяти, не больше. Чернявый, с густыми бровями и небольшими усиками, закрученными в тонкие колечки.

«Гимнастерка сидит ладно, сапоги начищены, но под глазами темные круги — не спал, видать, ночь, — отметил про себя Иван Павлович, разглядывая гостя. — Держится напряженно, взгляд бегает по сторонам — то на капитана, то на меня, то на дверь. Подозрительный тип».

— Звали, товарищ капитан?

— Присаживайтесь, Павел Сергеевич, — Буров указал на стул. — Доктор Петров проводит профилактический осмотр. Карантин, тиф… Сами понимаете.

— Я здоров, — отрезал Праскухин, но сел.

— Я в этом не сомневаюсь, — мягко сказал Иван Павлович, доставая термометр. — Простая формальность. Всех осматриваем, и военных в первую очередь. Показательный пример для остальных пассажиров.

— А почему именно меня? — Праскухин сузил глаза. — Комдива осмотрели? Комиссара осмотрели?

— Ратникова уже осмотрели. Комдив Ермолай Иванович — следующий.

— И что, у них все в порядке?

— У товарища Ратникова — да, — спокойно ответил доктор. — А у вас сейчас посмотрим. Возьмите термометр.

Адъютант неохотно взял стеклянную трубку, сунул под мышку. Сидел, набычившись, и не сводил с доктора подозрительного взгляда.

— Давно служите, Павел Сергеевич? — как бы невзначай спросил Буров.

— А зачем вам? — тут же отреагировал Праскухин.

— Просто интересуюсь. Военные люди — народ особый. Уважаю.

Праскухин помолчал, потом буркнул:

— С семнадцатого. В Красной гвардии был.

— На фронтах?

— На разных.

— Под Царицыном?

— Пришлось.

Вопросы капитан задавал простые, житейские, но адъютант отвечал односложно, словно боялся сказать лишнее. На каждый вопрос — «зачем?», «почему вас это интересует?», «какое это имеет отношение к моему здоровью?». Буров переглянулся с доктором — тот едва заметно покачал головой. Не идет разговор. Тупик.

— Давайте послушаем легкие, — сказал Иван Павлович, вынимая термометр. — Температура нормальная. Раздевайтесь до пояса.

Праскухин скривился, но гимнастерку снял. Доктор приложил стетоскоп к груди — спереди, с боков, сзади. Дышал адъютант ровно, но в какой-то момент Иван Павлович уловил характерный звук — свистящий, на выдохе.

— Еще раз глубоко вдохните… выдохните… — повторил он. Звук повторился. — Павел Сергеевич, у вас что, астма?

Праскухин напрягся.

— А вам откуда знать?

— У меня стетоскоп в ушах, — усмехнулся доктор. — Свистящие хрипы на выдохе — классический признак. Приступы бывают? Удушье, нехватка воздуха?

Адъютант помолчал, потом нехотя кивнул.

— Бывает.

— И давно?

— С восемнадцатого года.

— С восемнадцатого? — переспросил Иван Павлович. — А что случилось в восемнадцатом?

Праскухин отвел взгляд, закусил губу. Было видно — не хочется ему говорить. Но доктор смотрел спокойно, терпеливо, по-врачебному. И адъютант вдруг выдохнул — не то сдался, не то решил, что скрывать уже бесполезно.

— Под Петроградом было. Юденич наступал. Мы оборонялись. Немцы помогали белогвардейцам — как сейчас помню. Применили газы.

— Газы? — насторожился Буров.

— Да. Ветер в нашу сторону дунул. Не ожидали мы. Противогазов на всех не хватило. Я на передовой был, в окопе. Налетело облако — зеленоватое такое, с запахом… не передать. Горло схватило, глаза слезятся, дышать нечем. — Праскухин невольно потер шею. — Еле выполз. Трое суток в лазарете откачивали. А после того — началось. Только простужусь чуть, или переволнуюсь — сразу хрипы, кашель, дышать трудно. Врачи сказали — бронхиальная астма. На всю жизнь. А тут еще утром этот туман. Из-за него.

— Отравление газами действительно может дать такое осложнение, — задумчиво сказал Иван Павлович. — Хлор, фосген… Повреждают слизистую бронхов, потом развивается гиперреактивность. Приступы часто?

— По-разному. Раз в месяц, а то и чаще. Особенно когда нервничаю.

— А в последние дни были?

Праскухин вдруг снова напрягся, взгляд стал жестким.

— А вы зачем спрашиваете? Какое это отношение к тифу имеет?

Иван Павлович пожал плечами с самым безмятежным видом.

— Бронхиальная астма — хроническое заболевание. В условиях карантина, при ограниченных запасах лекарств, я должен знать, кому и какая помощь может понадобиться. Мало ли, вдруг приступ случится ночью, а у меня ни эфедрина, ни адреналина под рукой. Ответственность, знаете ли.

Праскухин посмотрел на него исподлобья, но возразить не нашелся.

— На прошлой неделе был, — буркнул он. — В Рыбинске. Сильный. Еле отошел.

— И после этого вы сели на пароход? Сырым осенним рейсом? — в голосе доктора прозвучало искреннее удивление.

— Дела службы, — отрезал адъютант. — Не я себя посылаю.

— Понятно, — Иван Павлович кивнул и сделал пометку в блокноте. — Павел Сергеевич, вы сказали, что астма обостряется от переживаний и стресса. Не могли бы вы вспомнить, что именно вызвало тот сильный приступ в Рыбинске? На прошлой неделе.

— Какая разница? — буркнул адъютант. — Приступ — он и есть приступ.

— Разница все же есть, — мягко возразил доктор. — Если я знаю причину, я могу помочь ее избежать в будущем. А на пароходе, сами понимаете, с лекарствами туго. Лучше предупредить, чем лечить.

Праскухин помолчал, пожевал губу.