Ладья отходит на рассвете (СИ) - Посняков Андрей - Страница 10

— Это не официальный документ будет, Степан Лукич.

— Все лучше чем вообще ничего. А вы, Иван Павлович, человек в Москве высокой должности, документ за вашей подписью авторитет будет иметь. Да и на меня наседать меньше будут.

Иван Павлович помолчал. Не хотелось ему писать бумагу. Не хотелось ставить подпись под тем, в чём не был уверен до конца. Но капитан смотрел на него с такой надеждой, с такой мольбой, что отказать было невозможно.

— У нас же нет условий для полноценного осмотра, — сказал он. — Ни лаборатории, ни рентгена. Я могу ошибаться.

— А вы не ошибайтесь, — сказал Буров. — Вы просто напишите то, что видели. Что следов нет. Что тело не повреждено. Что синяков там нет, ран от ножей и пуль и прочего. Просто бумага, что американца этого не убили. Внешний осмотр профессионала. Остальное — дело вскрытия. А пока… пока мне нужна бумага, Иван Павлович. Чтобы я мог спать спокойно. Чтобы команда не шепталась. Чтобы пассажиры не паниковали.

— Хорошо, — сказал Иван Павлович после долгой паузы. — Хорошо, Степан Лукич. Я напишу.

— Спасибо, — капитан встал, протянул руку. — Спасибо вам, Иван Павлович. Век не забуду.

— Не за что, — ответил доктор, пожимая жёсткую, горячую ладонь. — Только вы уж постарайтесь, чтобы в Нижнем всё тихо прошло. Без скандала.

— Постараюсь, — пообещал Буров. — Честное слово, постараюсь.

Он вышел. Иван Павлович прикрыл дверь, подошёл к столу, достал из саквояжа лист бумаги, чернильницу, перо. Присел, подумал.

Ланской заворочался на нижней койке, приподнял голову.

— Чего капитан хотел?

— Бумагу просил. Официальное заключение. Что американец умер своей смертью.

— И вы согласились?

— А что мне оставалось? — доктор обернулся.

Ланской крякнул, уронил голову на подушку.

— Пишите, — сказал он глухо. — Пишите, Иван Павлович. Только уточните в протоколе, что это внешний осмотр. И допишите — предварительный. Чтобы потом и к вам меньше вопросов было.

— Это естественно.

— Но писать буду не сразу. Еще раз хочу осмотреть тело. Вдруг чего пропустил? Для собственного успокоения.

Доктор начал собираться.

— Иван Павлович, постойте, — окликнул его Ланской. — Знаете что, я пожалуй с вами пойду. На всякий случай.

Оделись молча, наскоро. Бурова нашли возле каюты — пыхтел сигаретой. Капитан без лишних расспросов повёл по коридору, вниз по трапу, потом снова по коридору — к холодному складу. Отпер дверь тяжёлым ключом, пропустил докторов вперёд.

В складе было холодно. Свет проникал только через маленький зарешеченный иллюминатор под самым потолком, да капитан подсвечивал керосиновым фонарём.

Тело Джеффа Симмонса лежало на том же месте, между ящиками, укрытое брезентом. Буров отвернулся, встал у двери, давая докторам пространство для работы.

Ланской помог снять брезент.

Иван Павлович присел на корточки, начал осмотр. Сначала — лицо. Всё то же спокойное, умиротворённое выражение, глаза закрыты, губы сомкнуты. Бледность — но трупная, естественная. Ничего подозрительного.

— Помогите перевернуть, — попросил он.

Они вдвоём осторожно приподняли тело, повернули на бок. Спина чистая. Затылок — без повреждений.

— Клади обратно.

Осмотрел руки — длинные пальцы, чистая кожа. Ногти — без следов.

И вдруг Иван Павлович замер.

— Постой…

Он осторожно приподнял веко.

— Петр Савелич, вчера вы глаза его осматривали?

— Я, — кивнул Ланской. — А что там?

— А сами гляньте.

Зрачок был огромным — расширенным до предела. Чёрный, глубокий, неподвижный. Второй глаз — то же самое.

— Расширены, — сказал он. — Сильно расширены. Признаться, я вчера не обратил на это внимания — слишком темно было в каюте, ночь все-таки, да и не на зрачки смотрел, а на белки — кровоизлияние проверял. Мое упущение. Такие зрачки не характерны для сердечного приступа.

— И для инфаркта, — кивнул Иван Павлович.

Он взял руку Симмонса — кожа была сухая. Слизистая губ — тоже сухая, почти потрескавшаяся.

— Тахикардия, — пробормотал он. — Расширение зрачков, сухость кожи, сухость слизистых… Это похоже на отравление.

— Отравление? — подал голос капитан. — Иван Павлович, как же я не хочу слышать эти слова у себя на корабле!

Иван Павлович и сам не хотел этого, но пока картина вырисовывалась не радостная.

— Чем отравили? — спросил Ланской.

— Пока не знаю.

Иван Павлович наклонился над лицом, осторожно приоткрыл рот. И замер.

На языке, у самого корня, лежал маленький тёмный листик. Свёрнутый трубочкой, чуть влажный. Иван Павлович вытащил пинцетом, поднёс к свету.

— Чаинка? — предположил Ланской. — Мало ли, пил перед смертью чай, листик прилип…

Иван Павлович покачал головой. Он повертел листик в пальцах, понюхал. Запах был слабый, травяной, но не чайный — какой-то другой, с горьковатой ноткой.

— Не похоже чай, — сказал он.

И снова заглянул в рот, тщательно осмотрел слизистую. На внутренней стороне правой щеки, почти у самой челюсти, увидел маленькую чёрную ягодку. Сморщенную, сухую, похожую на горошину. Она застряла между зубом и щекой — незаметная, если не искать специально.

Иван Павлович осторожно извлек её, положил на ладонь. Ягодка была чёрной, блестящей, с твёрдой кожицей. В своей практике он такое уже встречал — на пятом курсе мединститута.

— Что это? — осторожно спросил Ланской.

— Белладонна, — ответил Иван Павлович, и голос его стал глухим. — Теперь уже точно — американец наш умер не от сердечного приступа. Его отравили.

Прощаясь, капитан обвел нас тяжелым взглядом:

— О том, что американца убили, знаем пока только я и вы! И мне кажется, будет лучше, чтоб об убийстве не знал больше никто. Кроме убийцы, разумеется.

— Или — убийц, — негромко заметил Ланской.

— Да уж, только этого нам и не хватало, — Иван Павлович задумчиво потер переносицу и покачал головой. — Ну, раз мы трое знаем правду… Так наметим план дальнейших действий!

— Да-да, конечно, — хмуро кивнул Буров. — Прошу после завтрака в мою каюту. Там все и решим.

Известие о смерти Симмонса, конечно же, всколыхнуло весь пароход. Эту печальную новость только и обсуждали — и в салоне первого-второго классов, и в буфете, в бильярдной, в столовке третьего класса…

Несмотря на заверение капитана, официально подтвержденного мной и Ланским, народ в большинстве своем в скоропостижный инфаркт не очень-то верил, связывая смерть инженера с той самой заразной болезнью, от которой маялись в изоляторе зараженные матросы.

Снова начал буянить товарищ Лобзиков, круглолицый толстяк лет срока пяти, письмоводитель из Рыбинска, упорно именовавший себя ответственным работником. На этот раз он нашел себе компанию в виде председателя речного профсоюза Ермолина и его дородной супруги, немедленно потребовавших от капитана высадить их на ближайшей же пристани!

Степан Лукич, конечно же, ответил категорическим отказом: во-первых, он вовсе не собирался нарушать установленный карантин, а во-вторых, судно-то стояло на ремонте и никуда не двигалось.

Подзуживаемый Лобзиковым и собственной супругой Ермолин все же не угомонился и обещался подать на имя «товарища капитана» официальную бумагу, по которой должно быть принято «важное процессуальное решение»!

Сразу после завтрака, на палубе к доктору подошел Ефим Якименко:

— Жаль американца! Хороший человек был… И республике бы нашей помог! Эх… Инфаркт, говорите?

— Да, инфаркт, — Иван Павлович коротко кивнул. — Так бывает, даже у молодых и вроде бы вполне здоровых. Внезапно!

— Все ж народ в это не верит, — закурив, покачал головой Ефим. — Говорят — зараза. Боятся! Как бы бучу не подняли. Есть, знаете ли, деятели!

— Вы про Ермолина с Лобзиковым?

— Про них… — выпустив дым, Якименко посмотрел вдаль, на маячивший в тумане берег: мрачные утесы, поросшие хмурыми елями и бурым осенними редколесьем. — Ну, вот и куда тут этих дурачин высадить? Ведь пропадут! Что же они, не видят что ли? Починим машину, тронемся… А там недолго уж — дня три-четыре. И все!