Чужие степи - часть двенадцатая (СИ) - Ветров Клим - Страница 1

Он лежал на жёстких носилках, и каждый толчок отдавался болью в позвоночнике. Потолок десантного отсека ходил ходуном — серый ребристый металл, тусклая лампа в плафоне, пятна копоти по углам. Плафон мелко дребезжал на одной скобе, и этот звук сверлил виски.

Он попытался шевельнуть рукой — пальцы слушались, но слабо, будто чужие. Во рту стоял мерзкий привкус. Кончиком языка он ощупал шершавые, потрескавшиеся губы. Последнее, что он помнил ясно — темнота и чьи-то руки. Они хватали его, тащили, не давая провалиться обратно в беспамятство, и от них пахло болотом. До этого он лежал раненый, чувствуя, как медленно утекает его жизнь. Мужики таскали его через болота и мёртвые города, пытались помочь. Он слышал их, но не мог ответить. Понимал, что умирает. В какой-то момент ноги перестали чувствовать холод, и это показалось ему правильным.

Теперь он лежал здесь, в железном чреве, и сквозь приоткрытые веки рассматривал солдат. Они сидели вдоль бортов, с зажатыми между колен автоматами. Та же форма, что и тогда — в первую вылазку, когда они пришли в этот мир за лекарствами. Такие же каски, такие же нашивки с непонятной эмблемой. Ничего не изменилось.

Бронетранспортёр дёрнулся в последний раз и замер. Двигатель заглох. Лязгнул засов, дверь с шипением гидравлики распахнулась, и в отсек ворвался холодный воздух вперемешку со снежной крупкой. В проёме показался ещё один солдат, в такой же форме, с планшетом в руке. Он заглянул внутрь и бросил что-то отрывистое, не по-русски.

Его грубо подхватили за плечи и за ноги и словно куклу поволокли наружу.

Оказавшись вне бронетранспортёра, он покачнулся, но устоял, выбросив вперёд руку. В лицо ударил ветер со снегом, и он зажмурился, отворачиваясь. Ресницы мгновенно слиплись от влаги, но кое-что все же удалось разглядеть.

Место куда его привезли, — расположившаяся между руинами трёх пятиэтажек база. Несколько военных машин, танк с закопчённым дульным тормозом. Дальше, на расчищенной площадке, темнели два ангара из гофрированного железа. Вокруг сновали солдаты в том же камуфляже.

Одет он был не по погоде. Пока его таскали, всё время кутали в спальник и одеяла, он помнил сухое тепло, помнил, как кто-то заботливо подтыкал края, чтобы не задувало. Сейчас на нём остались какие-то лохмотья в бурых разводах. Ветер пробирал до костей, заставляя мелко дрожать, пока его вели через площадку.

В ангаре куда его привели было чуть теплее, но главное, ему сунули в руки куртку и штаны. Куртка оказалась великовата, зато она была плотная, и с высоким воротником из какого-то меха. Штаны сначала показались маленькими, но сели в самый раз. Он оделся быстро, несмотря на то что пальцы ещё толком не гнулись.

Дождавшись когда он экипируется, его усадили в машину. Та рванула с места, скользнув шинами по льду, и он едва не слетел с жёсткой скамьи. Пришлось упереться ладонями в холодный металл. Везли недолго — минут двадцать. Он пытался сориентироваться, но через узкие окошки-бойницы видел только мелькание снега и серых развалин.

Машина затормозила. Его вытащили наружу, грубо поставив на ноги.

Перед ним стоял вертолёт с двумя винтами, торчащими из гондол по бокам.

Его провели по трапу, усадили на откидную скамью с продавленным поролоном. Рядом плюхнулись двое конвоиров. Двигатели взвыли, винты закрутились, разрубая воздух с мерным гулом, и вертолёт с натугой оторвался от земли.

Он смотрел в иллюминатор и не понимал ничего. Внизу плыли руины, потом лес из голых деревьев, потом снова руины. Конвоиры молчали, глядя в одну точку перед собой.

Летели долго, минут сорок. Он даже пригревшись, задремал ненадолго, но жёсткий толчок разбудил его.

Это был аэродром. Несмотря на то что уже темнело, он видел расчищенную полосу, на которой стояли два самолёта.

Первый — транспортный, угловатый, с высоким крылом и двумя моторами под ним. Фюзеляж его был короткий, квадратный в сечении, задняя рампа опущена. Наверное, он узнал бы его, если бы разбирался в авиации, но он не разбирался. Просто отметил про себя что машина не военная.

Второй — истребитель. Хищный, одноместный, с плавными обводами и скошенным назад крылом. Он стоял поодаль, и возле него возились техники в наушниках. Ф-16. Этот он узнал по силуэту — видел раньше по телевизору. Фонарь кабины отливал янтарём в свете фар.

Его повели к транспортному, завели в салон, нацепили наручники, усадили на какие-то ящики, закреплённые сеткой у переборки. Рядом устроились двое солдат, положив оружие на колени.

Рампа с гидравлическим стоном поползла вверх, отсекая свет прожекторов. Самолёт задрожал, вырулил на полосу и, взревев двигателями, пошёл на взлёт.

Он откинулся спиной к вибрирующему металлу и прикрыл глаза. Губы его дрогнули в едва заметной усмешке.

Тот, кто сидел в его голове, пошевелился. Медленно, как просыпающийся хищник, он расправил щупальца сознания, ощупал пространство вокруг — гул турбин, чужое дыхание — и остался доволен. Всё шло не просто по плану. Всё шло даже лучше, чем он рассчитывал.

Баня топилась уже час, гудя и потрескивая от жара. За окном смеркалось. Смешанный с дымом летний зной ещё висел над землёй, но уже так, потягивая с реки прохладой.

Сидя возле печки, я не думал ни о чем, и в то же время думал обо всем сразу. Почти как Цезарь, наверное.

Первое и самое очевидное — ковчег мёртв. Я не знал, можно ли применить это слово к существу, которое не было живым в привычном смысле, но по-другому не скажешь. Я почувствовал это ещё там, когда мы уходили. Всё. Конец. Допрыгался инопланетянин.

Второе. Это я проверил ещё вчера, не откладывая. Чуть отойдя от перехода, открыл портал в мир «Пятёрочки» — проход был стабилен. Так что порталы пока живы, и это огромный плюс.

Третье. Мои способности под вопросом. Причем не только той силы, что накрыла меня в вертолёте, а вообще. Единственное что осталось от вновь приобретенного — чувство реальностей. Теперь я мог наверняка сказать, где можно пробить проход прибором, а где даже и пытаться не стоит. Больше не надо бегать и искать на ощупь, достаточно закрыть глаза и представить карту.

Четвёртое. Здесь, в наше отсутствие, всё более-менее нормально. Немцы разбежались кто куда, трофеи собирали до сих пор: оружие, технику. Две баржи под прикрытием катера уже отправили за горючим на подземную базу. Если ничего не случится, через неделю они вернутся, и тогда проблема с бензином и соляркой уйдёт совсем.

Пятое. Сбежавших «бессмертных» немцев не нашли. За то, что в станице их не было, Твердохлебов ручался, и где теперь — никто не знал.

Шестое. Вернулся Нестеров. Израненный, едва живой, на перебитых ногах, но вернулся. Я видел его вчера в лазарете. Он лежал, замотанный бинтами, и смотрел в потолок, но когда я вошёл, повернул голову и моргнул, узнавая.

Седьмое. И самое главное.

Очнулся Ванька.

Сын открыл глаза почти сразу после нашего возвращения. Аня сидела с ним, не отходила ни на шаг. Я вошёл, когда она поила его с ложки. Он смотрел на меня, молчал, но взгляд был осмысленным. Он узнал меня — я видел это по тому, как дрогнули его губы.

Аня сказала, что он пока не говорит, вроде последствия шока. Но это не страшно, нужно просто ещё подождать.

Я подбросил ещё полено в печь. Огонь жадно лизнул кору и затрещал громче. За окном стрекотали цикады, и тёплый ветер доносил с реки запах воды и вечерней свежести.

Я взял бутылку, отпил. Пиво было местное, самодельное — мутноватое, с кислинкой, но холодное. Шесть литровых бутылок стояли в ряд на лавке, и я рассчитывал просидеть в бане до победного, пока не склеюсь.

Отхлебнув ещё, я покосился на дверь. За ней, в узком проёме, торчал хитиновый бок. Володенька обосновался прямо у входа, растянувшись на траве, и никуда не хотел уходить. Огромный, почти как сама баня, он смотрелся дико в этой деревенской обстановке — среди старых яблонь и покосившегося штакетника. Его бока мерно вздымались, и от них волнами шло тепло, смешиваясь с запахом скошенной травы.