Шеф с системой. Пятый вкус (СИ) - "Afael" - Страница 20

Святозар покачал головой.

— Так вот, Сашка. Я смотрел-смотрел и на днях до меня наконец дошло, что он тут наворотил. Мой сын уже обошёл всех крупных городских купцов и подписал с каждым эксклюзивные договоры. Всё, что ты у нас в крепости запустил идёт теперь только через него. Ярослав Соколов, помимо Елизарова, единственный поставщик. И цены выбил такие, что у меня глаза на лоб полезли.

— Ярик всегда быстро считал, — сказал я.

— Считал-то он всегда, но раньше считал удары мечом, а не серебряные монеты, — Святозар усмехнулся, но усмешка вышла задумчивой. — Я тридцать лет правлю уделом и думал, сын пойдёт по моей дорожке — крепость, дружина, земля. А он в городе заработал для рода больше, чем я за последние полгода.

Он допил сбитень, поставил кружку и посмотрел на меня. В глазах у старого вояки отражалась тёплая растерянность отца, который знал, что сын растёт, давал ему эту возможность, и всё равно оказался не готов к тому, насколько далеко парень зайдёт.

— Ты вот что, Сашка, — сказал он, поднимаясь. — Передай ему от меня одну вещь, ладно?

— Какую?

— Что отец им гордится. Сам я ему этого говорить не умею, язык не поворачивается, ты же меня знаешь. А от тебя он примет.

— Передам, — сказал я. — Обязательно передам.

Святозар кивнул, расправил широкие плечи и пошёл к выходу. У двери обернулся.

— Вечером буду, Сашка. Оставь мне хорошее место. Хочу посмотреть, как твои щенки будут столичных бояр кормить. Давно я так не веселился, как в тот вечер, когда ты у меня в крепости хамон резал.

— Лучшее место будет ваше, Святозар Владимирович.

Он усмехнулся и вышел, впустив в зал полоску утреннего солнца.

Я остался сидеть и думал про Ярика. Парень, которого я еще недавно учил отличать твердый сыр от рассольного, теперь заключает эксклюзивные контракты и строит торговую империю для своего рода. Растёт. Все мои ученики растут, один за другим, и каждый находит свою дорогу.

Но сейчас не время для сантиментов. Через двенадцать часов в этом зале, среди бумажных фонариков и льняной простоты, соберутся люди, от которых зависит наше будущее. И прежде чем мои пацаны выйдут к ним с тарелками — я должен сделать кое-что важное. Это важное лежало в моём кабинете уже третий день, завёрнутое в чистую белую ткань и ожидало своего часа.

Я встал и пошёл на кухню.

Пора.

На кухне кипело привычное утро. Матвей проверял мясо в леднике, Макар точил ножи с таким сосредоточенным лицом, будто затачивал не кухонный инструмент, а боевой клинок. Тимка месил тесто, и мучная пыль летела вокруг него, как январская метель. Гришка сидел на своём табурете и перебирал яйца, откладывая те, что казались ему недостаточно хорошими, в отдельную корзину с видом ювелира, который сортирует драгоценные камни.

— Все ко мне, — сказал я с порога.

Они подтянулись. Матвей вытер руки, Макар отложил точильный камень и закатал рукава привычным жестом. Тимка бросил тесто и подбежал первым, потому что Тимка всегда подбегал первым. Гришка слез с табурета последним, не торопясь, с достоинством человека, которого оторвали от важного дела.

Они встали передо мной полукругом и смотрели настороженно. Когда я говорил «все ко мне» в разгар рабочего утра, это обычно означало, что кто-то накосячил и сейчас будет разбор. Тимка машинально проверил, застёгнут ли фартук. Макар стиснул челюсть. Даже Матвей, который косячил реже всех, чуть подобрался.

— Расслабьтесь, — сказал я. — Никто не виноват. Сегодня другое.

Они переглянулись, ещё не понимая.

Я вышел в коридор и вернулся с четырьмя свёртками белой ткани, перевязанной простым шнурком. Положил их на стол в ряд, от большого к маленькому.

— Полгода назад, — начал я, — я и Матвей пришли в Слободку, и у нас ничего не было. Ни кухни, ни денег, ни людей. А потом появились вы. Тимка, который мог стать лучшим карманником Слободки, а вместо этого стал лучшим тестомесом на всём Севере. Потом Макар, который проиграл мне поединок и остался учиться, потому что настоящий повар не убегает от того, кто его побил, а становится рядом.

— Не только тестомесом! — не выдержал Тимка. — Я ещё лапшу тяну!

— И лапшу тянешь. Помолчи.

Тимка захлопнул рот.

— И Гриша, — я посмотрел на мелкого. — Который просто появился, стоял рядом и с тех пор ни разу не дал мне повода пожалеть, что я взял его на кухню.

Гришка стоял с прямой спиной и чуть задранным подбородком, впитывая каждое слово.

— Так вот, ребята. Вы больше не поварята. Вы больше не беспризорники, которые учатся нож держать. Сегодня вечером вы выйдете в зал, где будут сидеть самые влиятельные люди Вольного города и столицы, и вы будете их кормить. Не я — вы. Каждый из вас сегодня отвечает за своё блюдо, от первого движения до последней тарелки.

Я положил ладонь на первый свёрток.

— И выйдете вы не в старых фартуках.

Я развязал шнурок, развернул ткань.

На столе лежал белоснежный двубортный китель. Плотная добротная ткань, ровные строчки, начищенные до блеска пуговицы. А на левой стороне груди, над сердцем, тонкой золотой нитью было вышито: «Матвей».

На кухне стало тихо.

Матвей смотрел на китель и не шевелился. Я заметил, как дрогнул его кадык — парень сглотнул.

— Бери. Твой.

Он протянул руку, бережно и осторожно коснулся ткани кончиками пальцев, как трогают что-то, во что боишься поверить. Потом взял обеими руками, поднял и развернул перед собой. Пуговицы блеснули в свете очага, и золотые буквы его имени загорелись на белом.

Матвей молчал. Просто стоял и держал свой китель, а на его обычно спокойном лице проступило то, от чего у семнадцатилетних парней из Слободки начинают блестеть глаза, а у взрослых мужиков перехватывает горло.

Я развязал второй свёрток.

— Макар.

Макар шагнул вперёд. Лицо у него оставалось каменным, но руки, я заметил, чуть подрагивали, когда он брал китель со стола. Развернул, приложил к груди, проверяя размер. Увидел золотое «Макар» над сердцем, и его железная физиономия на секунду дала трещину. Потом трещина затянулась, и он кивнул мне коротко, по-своему. Но я-то эту трещину уже заметил.

— Тимка.

Тимка подлетел раньше, чем я успел договорить, схватил свёрток и рванул шнурок с такой скоростью, будто внутри мог оказаться живой дракон, который улетит, если не поймать вовремя. Развернул и уставился на белоснежный китель, разинув рот.

— Саш… — выдохнул он. — Это мне? Прямо мне? С моим именем⁈

— С твоим именем. Надевай, хватит пялиться.

Тимка напялил китель прямо поверх рабочей рубахи, застегнул на все пуговицы дрожащими пальцами, потом схватил начищенный медный котёл со стола, перевернул и уставился в своё кривое отражение.

— Я как из тех дворцов, про которые ты рассказывал! — завопил он. — Как настоящий!

— Ты и есть настоящий. Отставь котёл, красавчик.

На столе лежал последний свёрток. Самый маленький.

Гришка смотрел на него, и я видел, как внутри шестилетнего пацана борются два человека. Один — ребёнок, который вот-вот получит подарок и у которого от предвкушения горят уши. Второй — серьёзный маленький повар, который считает, что прыгать и визжать ему не к лицу.

— Гришка, — сказал я и протянул ему свёрток.

Ребёнок победил. Гришка схватил свёрток, прижал к груди и завертелся на месте.

— Мой? — голос у него звенел от счастья. — Мой, как у больших? Правда как у больших⁈

— Правда. Открывай.

Он сел прямо на пол, положил свёрток на колени и начал развязывать шнурок. Пальцы не слушались от нетерпения, узел не поддавался, и Гришка засопел, закусил губу, но не стал рвать — развязывал, потому что такие вещи нельзя рвать.

Шнурок наконец поддался. Ткань развернулась, и на Гришкиных коленях оказался крохотный белоснежный китель. Такие же пуговицы, такие же ровные строчки и золотое «Григорий» над сердцем. Буквы сделали поменьше, чтобы уместились на маленькой груди.

Гришка трогал пальцами золотую вышивку, водил по буквам, будто читал их наощупь. Потом поднял на меня глаза. В них стояло столько всего, что я отвёл взгляд, потому что ещё секунда — и шеф-повар нарушил бы собственные правила.