Улыбка мертвеца (СИ) - Посняков Андрей - Страница 6

— А ночью ничего не слышали?

— Да я за ночь до этого не спала совсем, мучилась со спиной. Да потом весь день еще делами по дому занималась. Устала так. Едва легла — и уснула сразу же. Даже не поцеловала мужа, хотя обычно…

Она не договорила.

— Он ничего не говорил перед сном? Не жаловался? Не было каких-то странных слов?

— Нет, — покачала головой Марья Ивановна. — Всё как всегда. Ужинали, разговаривали о пустяках. Он был спокоен. Даже… знаете, последние дни он как-то просветлел лицом. Я думала, от погоды. Погода стояла в те дни дивная.

Петров внимательно слушал, не перебивая. Фотография девочек стояла перед глазами. Две маленькие девочки в белых платьицах, утонувшие два года назад. И отец, который, по словам вдовы, «просветлел» перед смертью.

— Марья Ивановна, простите за вопрос, он может показаться вам бестактным, но я должен спросить. — Петров помедлил, подбирая слова. — После гибели дочерей… как ваш муж переносил это горе? Оно отпустило его со временем или…

Она подняла на него глаза. В них была боль, но и понимание — она уже догадалась, к чему он клонит.

— Вы хотите спросить, не наложил ли он на себя руки? Не отравился ли чем? Или, может, сердце не выдержало тоски? — Она покачала головой. — Нет, господин доктор. Я знаю, о чём вы думаете. Многие думали. Соседи шептались, что он с горя рехнулся и руки на себя наложил. Но это неправда.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я его знала, — просто ответила вдова. — Двадцать лет прожили. Он был человеком верующим, глубоко верующим. Самоубийство для него — грех смертный. Он бы никогда. И потом… — она помолчала, — после того как девочки ушли, он не в тоску впал, а в молитву. В церковь ходил каждый день, с батюшкой подолгу беседовал. Я думала, вера его спасёт. И вроде бы спасла — он стал спокойнее, светлее. Я даже радовалась. А потом… — голос её сорвался. — А потом он просто не проснулся.

Петров слушал, и версия о самоубийстве таяла на глазах. Верующий человек, нашедший утешение в молитве, вряд ли стал бы губить душу смертным грехом. Но тогда что?

— Марья Ивановна, а сны? Он не рассказывал вам о своих снах? Может, в последние дни что-то особенное снилось?

Она задумалась, наморщив лоб.

— Сны… Он говорил как-то, что ему часто снится Волга. И девочки наши. Будто они идут по берегу, зовут его. Но это было давно, ещё в первое время после… А перед смертью — не припомню. Нет, не рассказывал.

— А утром, когда вы его нашли… вы говорите, он улыбался. Как будто видел хороший сон?

— Да, — тихо сказала Марья Ивановна. — Именно так. Будто видел сон. Самый счастливый в жизни. И не захотел просыпаться.

Она закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали.

Петров и Березин переглянулись. Разговор дал мало — версия о самоубийстве отпала, но ничего нового не появилось. Только вот эта улыбка. Счастливый сон. И Волга, которая приснилась учителю задолго до смерти. Волга, где утонули его дочери.

Они допили чай в молчании. Петров поблагодарил вдову, осторожно, стараясь не потревожить ещё больше. Она проводила их до калитки и долго смотрела вслед, стоя на крыльце, маленькая, сгорбленная, в своём вечном тёмном платке.

Когда они отошли достаточно далеко, Березин закурил, глубоко затянулся.

— Ну что, Иван Павлович? Самоубийство отпадает?

— Отпадает, — согласился Петров. — Если она не лжёт. А она не лжёт.

— Тогда что?

Петров остановился, посмотрел на серое небо, на купола собора, на Волгу, видневшуюся вдалеке.

— Не знаю, Николай Иванович. Пока не знаю…

Они вышли от вдовы Мироновой и направились в сторону центра, к дому, где жила сестра штабс-капитана Ковалёва. Березин шагал быстро, поглядывая на хмурое небо — снова собирался дождь.

Они свернули в переулок, мощённый булыжником, но здесь камни были выбиты, и пришлось идти осторожно, обходя лужи. Переулок вёл к небольшой площади, где располагались лавки и, судя по вывеске, пивная.

— Осторожно, тут ступеньки, — предупредил Березин, но Петров уже остановился сам.

— О, старая знакомая! — улыбнулся Березин, завидев кого-то невдалеке.

На скамейке у покосившегося забора, сидела старуха.

Сгорбленная, худющая, в тёмных лохмотьях, которые когда-то были одеждой, а теперь висели на ней, как на пугале. Лицо старухи было изрезано морщинами так глубоко, что казалось, будто по нему прошлись ножом. Из-под чёрного платка выбивались седые космы, сальные, нечёсаные. Глаза — маленькие, колючие — смотрели на прохожих с такой недоброй цепкостью, что хотелось перейти на другую сторону улицы.

В руках старуха держала охапку трав. Петров мельком узнал полынь, тысячелистник, ещё что-то, но трав было много, и не все знакомые.

— Баба Ненила, — негромко сказал Березин. — Местная знахарка. Вы уж не удивляйтесь, она тут у всех на виду. Лечит травами, заговаривает, иногда помогает. К ней бабы ходят, когда дети болеют, когда скотина не встаёт. Я её не гоняю — польза есть. А что мужики ведьмой кличут — так то от темноты. У нас в провинции с лекарствами туго. Так она помогает. Сборы делает. И знаете — порой лучше всяких лекарств!

Старуха, услышав шаги, подняла голову. Глаза её — чёрные, как угли — впились в Петрова с такой неприязнью, что он невольно замедлил шаг.

— Ненила, доброго утречка! А к нам вот гости приехали.

— Доктор пришёл, — прошамкала она, глядя на Березина. — Со своим начальником что ль?

— Да как сказать? — смутился Березин.

— Не начальство я, — поспешил ответил Иван Павлович. — По обмену опытом приехал.

— Из Москвы, поди?

— Из Москвы, — кивнул Иван Павлович, чувствуя себя неуютно под этим немигающим взглядом старухи.

— Ненила, гляжу травки собирала? — миролюбиво ответил Березин.

— Собирала, — старуха прижала охапку к груди, словно боялась, что отнимут. — До свету вставала, пока вы, лежебоки, дрыхли. Теперь самое время, утренняя роса силу даёт. Вы-то не понимаете, вы химией своей травите людей.

— Так и химия лечит, — ответил Березин.

— А ты чего вылупился? — буркнула старуха на Ивана Павловича. — Думаешь, если из Москвы, так умнее всех? Нечего здесь тебе делать, столичный. Поезжай назад, пока цел.

— Ненила! — осадил её Березин. — Человек от самого наркома, по делу приехал. Не твоего ума дело. Нельзя же так!

— От наркома, — старуха сплюнула под ноги. — Знаем мы ваших наркомов. Только и умеют, что бумаги писать да людей в бараки загонять. А как болесть приходит — к кому бегут? К бабе Нениле. Потому что травка лечит, а не ваши порошки.

Она поднялась со скамейки, цепляясь за стену костлявыми пальцами. В полный рост оказалась ещё страшнее — горбатая, кривая, похожая на сказочную Бабу-ягу, вышедшую из лесу поганить людей.

— Травки, говоришь, собирала? — Петров остановился, взглянув на охапку. — А что за травки? Можно взглянуть?

Глаза старухи сверкнули злобой.

— Не трожь! — взвизгнула она, отшатываясь. — Моё! Не дам! Ироды, всё вам отдай, всё проверьте! Не дам!

Она попятилась, споткнулась о камень, и из охапки выпало несколько стебельков. Старуха чертыхнулась, нагнулась, спешно подобрала их, но один так и остался лежать в пыли — не заметила.

— Проваливайте! — крикнула она уже с углом. — Нечего тут шляться! А ты, — ткнула она корявым пальцем в Петрова, — ты запомни: не суйся, куда не просят. Беду накличешь. Себе и другим.

Она быстро заковыляла прочь, то и дело оглядываясь и бормоча что-то себе под нос. Через минуту она скрылась за углом, и переулок опустел.

— Ну и нрав, — покачал головой Березин. — Вы уж не обессудьте, Иван Павлович. Она со всеми такая. Ко мне привыкла, терпит, а чужих не любит. Боится, что прогонят, запретят травы собирать. А баба полезная, между прочим. Детские поносы лечит, раны заживляет, от лихорадки снадобье у неё есть — лучше хины работает.

Петров слушал вполуха. Он смотрел на пыльную булыжную мостовую, туда, где только что стояла старуха. На сером камне лежал стебелёк, который она обронила. Тонкий, с мелкими перистыми листьями и невзрачными желтоватыми цветочками.