Ковчег Иоффа - Шунина Наталья - Страница 15

Она смеялась и говорила, что позволит мне убедиться.

Акт — нечто вторичное.

Его предопределяет способность, которая является истинной действительностью.

Двери лифта открылись на десятом этаже в 5:00. Случилось так потому, что лифт останавливался на каждом этаже. Открывался. Но его никто не ждал.

И я даже не хотел замечать эти смысловые совпадения, которые наука уже рассматривала в качестве акаузальной связи, — для человека моего века и развития эти совпадения, как и встарь, попахивали чертовщиной. Сегодня должно было состояться свидание. Свидание особого рода. О свидетельстве 5.00. Вначале, как мы условились, я должен был сам проверить то, что она смастерила; потом только встретиться с ней, чтобы эмоции не отвлекли от важного и весьма тонкого исследования, в котором я хотел быть чистым белым листом, не придерживающимся никаких воззрений, не имеющим предрассудков.

В прихожей ничего не произошло. Я попытался пройти в маленькую кухню, однако на пороге меня замутило. Я отступил на шаг назад, желая узнать, с чем связано недомогание. Прислушиваясь к своим ощущениям, пошел в спальню. Там мне было легко и спокойно. И я понял, что предмет, одушевленный по техникам Школы, находится, вероятно, на кухне. На этот раз я зашел, стараясь не обращать внимания на проявляющуюся мутоту. На столешнице я увидел кольцо с необработанным лабрадором. «А что, если я его возьму и выброшу? — прилетела шальная мысль, потому что это кольцо вызывало страх, злость и растерянность. — И как мне теперь ее убедить бросить Школу?»

— Вера-а-а! — закричал я, и она вышла из ванной.

Как же хороша она была! Тюрбан из белого полотенца на голове подчеркнул ее высокую шею и красивые скулы. Золотистые глаза горели. Она улыбалась. И все в ней было мягким и плавным. Ее женственность подавляла во мне волю и решительность.

— Ну что, Ваня, теперь веришь? — спросила она, смеясь.

— Усыпи его! — попросил я, потому что меня уже начинало потрясывать. — Как ты это сделала?

— Сложно! — отмахнулась она, но по моему виду поняла, что я не отстану. — Внедрила в кольцо три образа. Этот — защитный, поэтому воздействие устрашающе и отвратительно. После первого образа сразу внесла большой фрагмент своего виртуального пространства. Потом — программирование. Обычное, по двойке и четверке.

— Ты делала это не на занятии и не одна, верно? — допытывался я.

— Да, мне немного помогли, — подтвердила она.

— Сущность в кольце может сама устанавливать с тобой контакт?

— Эта — нет. Эта — тупо защита, которая мне понадобится в Венгрии. Питается мой Бобо, я так его назвала, в том числе сглазами, порчами, проклятиями, — говорила Вера, посмеиваясь. — Меня Марленович познакомило одним человеком, который разрабатывал, сам знаешь с кем, эту технику.

— Ее разрабатывали колдуны и шаманы, — нерадостно отозвался я, присев на стул и массируя себе лоб, чтоб понять, что делать.

— Колдуны и шаманы пудрили мозг ритуалом, — усмехнулась Вера, — а энергоинформационный механизм, лишенный мистики, предоставила миру Школа. И это огромное достижение, — с неприязнью сказала она. — Я вообще предложила эти запрограммированные энергетические организмы не называть сущностями. Придумать для них свое слово. «Сущность» попахивает психушкой. Может, автономы? Достаточно компьютерно, без излишней романтики.

— Ненавижу, — вслух проскрежетал я, до сих пор даже не обняв свою любимую.

— Что ты ненавидишь? Что?! — оживилась она.

И я дал слабину. Меня понесло.

— Вера! Послушай, что ты говоришь! Виртуальное пространство, сущности, энергоинформационный механизм! Заметь, все привыкли к этому лексикону! И что дальше? Что последует за пятеркой? Там уже базовые энерготренинги, которыми занимаются сейчас на каждом втором углу, практически не нужны! Все навыки — «внуши», «насыть», «защитись» — остались внизу. Там уже конкретная мозгомойка — работа с виртуалом и центром «я есмь». Ты понимаешь, какой дестабилизацией это чревато? Ты понимаешь, что тут разговор не о развитии тонких способностей? Ни один психотерапевт не позволил бы так прокачивать пациента, чтобы он собирал и разбирал, иначе организовывал свое «виртуальное» как конструкт. А что за термин «виртуальное»? Это живая психика. И ее предлагается перекроить!

— Это трусость, — тихо сказала она.

— При чем здесь трусость?! Не понял.

— Трусость, Ваня! Ты видишь, что эта перекройка психики работает, но ты видишь и опасность. А хочешь знать, как по мне?! Если хоть один из тысячи не сбрендит и добьется, то, значит, игра стоила свеч. Нам дали такие способности. Дали нам их, Ваня! Зачем, скажи? Чтоб мы их атрофировали? Из каких таких соображений?! Нет! Эти способности к внушению, к одушевлению предметов, к вхождению в мировые течения есть в нас, они не противны Мирозданию. Атрофировать их из стереотипов, из страха, прикрываясь этикой, — вот преступление. Преступление перед Жизнью.

Я сидел и массировал виски.

— Хорошо, — глухо отозвался я, чувствуя, что скоро капитулирую. — Но Школа обманывает через каждое второе слово. То, что тебе помогли, я не сомневаюсь. То, что явление существует, гипотетически возможно. Но другим тысячам тысяч просто полощут мозг. Просто полощут. И они без всяких сущностей наживают себе проблем с психикой.

— А ты знаешь институт, который существует без лжи? Ты знаешь того, кто мозг не полощет? — изумилась Вера.

Внутри меня гудел насос, который пожирал силы.

Вера знала, чем брать — обвинением в трусости. Ей было очевидно, что я знал их правоту. Но я действительно боялся этого мира. Страшился вдруг очутиться в обществе «сумасшедших», чьи метафизические убеждения отчасти сам разделял. Одно дело — что-то предчувствовать наедине с собой, другое — назвать с трибуны якобы это явление физического порядка. От этих названий несет профанацией. От них хочется бежать и спасаться.

Однако никаких сомнений у меня не было по части вредоносности Школы, которая была построена на двух словах лжи и одном правды.

И меня раздирало это противоречие. Убивала и предстоящая разлука с Верой. Я застрял в тупике. Стоял перед немыслимым выбором: либо служить Школе, либо навсегда забыть о любви. Мне казалось, что я свихнусь.

Тем временем Вера размякла — стянула с головы тюрбан, подсушенные волосы рассыпались по плечам, до меня донесся запах корицы и мяты. Я залюбовался. Вера присела рядом со мной. Обнаружив на воротнике моей куртки пух, аккуратно сняла его и стала счищать что-то пальчиком, словно метку от перышка. Я видел, что ей тоже было нелегко — в глазах стояли слезы. Она положила мне голову на плечо и зашептала:

— Поехали со мной, любимый, поехали в Будапешт. Мы будем вместе. Нам будет так хорошо, как никогда прежде!

Я обнял ее, прижал к себе, вдохнув полной грудью ее особенный запах. Мы долго сидели молча.

Вера хотела поговорить с Вэ Эм. Она считала, что сможет (и я догадывался, как и на что ссылаясь) уговорить его «дать мне тот же билет в жизнь». Она это называла так и огорчалась, когда я плевался.

В глубине души я плевался сам на себя, ведь в какой-то момент выдумал выход и поймал себя на хитрости — я решил поехать в Будапешт, чтобы раскачать систему, возможно, исследовать ее гнилое нутро. Говоря честно, я не мог больше разлучаться со своей золотоглазой ундиной, которая то поражала своим бесстрашием и цинизмом, то превращалась в хрупкую сиротку, которая преувеличенно нуждалась в ласке и словах любви.

Коба мы узнали на фоне остальных европейских чудаков. В льняном костюме, напоминавшем пижаму, он ехал на велосипеде с корзиной еды. Из корзины торчали биоразлагаемые пакеты с лейблом известного экомаркета. А Коб, имея от природы выпуклые белесоресничные глаза цвета ясного неба и мальчишеское тело, не выдающее тайны возраста и статуса, мог бы, наверное, стать образцом человека нового эксцентрического мышления.