Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ) - Найт Камелия - Страница 37

Мне нужно, чтобы плиты упали. Мне нужно, чтобы этот штабель — полтора десятка гранитных плит, полторы тысячи фунтов — рухнул на край подсыпки. Тогда песок пойдёт. Он пойдёт в сторону наименьшего сопротивления, туда, где пусто.

А пусто — под алтарём.

И четырёхсотлетняя плита поедет. Я не могу шевельнуть рукой. Меня держат двое, и на моей ключице лежит ладонь дракона, который сейчас выжигает из меня всё, чем я была.

Но у меня есть голос.

И у меня есть Гримо.

— Гримо! — кричу я.

Управляющий вздрагивает.

— Гримо, слушай меня! Ты пишешь донесение в Совет?!

— Виенна, замолчи, — рычит Вэйран.

— Ты пишешь, что я казнена?! — Я кричу изо всех сил, и голос рвётся. — Гримо, ты знаешь, что бывает за ложное донесение Короне?!

— Заткни её! — рявкает Вэйран.

Но Гримо уже смотрит на меня. Сухонький, лысеющий, с фиолетовыми от чернил пальцами. Человек, который служит не хозяину, а порядку.

— Гримо! — кричу я. — В моей куртке! На скамье! Под подкладкой, слева!

— Заткните её!!!

— Семь долговых расписок! — ору я. — С припиской его руки! Он скупил долги моего отца, чтобы меня купить! Сговор ничтожен, Гримо, я никогда не была его невестой, и приговор о краже незаконен!

Гримо стоит с пером в руке. Он смотрит на мою куртку.

— Он ведёт вас на плаху! — кричу я. — Ложное донесение, незаконная казнь и запрещённый обряд! Это три статьи, Гримо! Тебя повесят вместе с ним, и твоя подпись будет стоять на всех трёх бумагах!

Вэйран отрывает ладонь от моей метки.

На секунду.

Одну секунду.

Боль отпускает, и я вдыхаю.

— Гримо, — очень спокойно говорит Вэйран, поднимаясь. — Возьми её куртку и брось в огонь.

Гримо не двигается.

— Гримо.

— Милорд… — сипит управляющий. — Милорд, это правда? Про расписки?

— Возьми куртку.

— Я служу вам пятнадцать лет, милорд, — говорит Гримо. Голос у него тонкий, дрожащий. — Я вёл ваши книги. Я никогда не подписывал ложных бумаг.

Он делает шаг назад.

— Даже для вас.

Вэйран смотрит на него.

А потом идёт к нему через часовню.

И в этот миг я остаюсь без его ладони на своей метке, без его взгляда — и с двумя стражниками, которые всё ещё держат меня за руки, но которые смотрят не на меня, а на своего хозяина.

Пора.

Штабель плит стоит в двух шагах. Я подтягиваю под себя ноги — те, что стояли на коленях, — упираюсь стопами в гранит, вжимаюсь спиной в чужие руки и толкаюсь.

Изо всех сил.

Всем телом.

Глава 38. Обвал

Я не могу дотянуться до штабеля. Я это знаю. Меня держат двое взрослых мужчин, и с места я не сдвинусь, даже если разорвусь.

Поэтому я и не пытаюсь.

Я бью ногой.

Не по плитам — по свече.

Она стоит на полу у самого края штабеля, толстая, в четыре пальца, в железном подсвечнике на треноге. Я сама её приметила, ещё когда меня вели по проходу, — потому что тренога стояла криво, одной ногой на подсыпке, и я, дура, подумала: как небрежно.

Мой сапог бьёт по треноге. Подсвечник опрокидывается, летит в сторону штабеля и с грохотом бьёт по нижней плите.

Ничего не происходит.

Разумеется, ничего.

Полторы тысячи фунтов гранита не сдвинуть железной треногой, и я это знаю лучше всех в этой часовне. Я и не собиралась их двигать. Я собиралась, чтобы Вэйран обернулся на грохот.

И он оборачивается.

— Держите её! — рявкает он.

Стражники дёргают меня вверх. И вот теперь — теперь, когда они меня тянут, — я перестаю сопротивляться и падаю на них всем весом. Мы валимся на пол втроём, прямо на разобранную подсыпку.

Песок.

Он подо мной. Сухой, сыпучий, четыреста лет пролежавший в темноте. Я запускаю в него обе руки по локоть и гребу.

— Что она делает?! — визжит Гримо.

Стражник хватает меня за плечо, переворачивает, замахивается.

Я гребу.

Не убегаю. Не бью. Гребу песок из-под края алтарной плиты — вбок, наружу, туда, где пусто, обеими руками, как собака роет нору. Кулак стражника обрушивается мне на скулу, и в глазах вспыхивает белым.

Я гребу.

Двадцать лет отцовской мастерской. Двадцать лет он мне твердил: камень весит, Виенна. Камень всегда весит. Он давит вниз, всегда вниз, и всё, что ты делаешь с камнем, ты делаешь против его веса.

А тут камень на моей стороне.

Он давит вниз.

И под ним больше нечему давить обратно. Первым это слышит не Вэйран и не я.

Это слышит гранит.

Из-под алтарного камня доносится звук — низкий, длинный, будто где-то очень глубоко кто-то тянет струну.

Все замирают.

— Что это? — говорит Гримо.

Плита оседает.

Всего на палец. Один палец на одном углу — том самом, из-под которого я выгребла песок. Но плита в четыре шага длиной, и палец на одном углу — это разрыв в четыре пальца на другом.

Штабель снятых плит у стены вздрагивает.

— Наружу! — ору я.

Стражник, который меня держал, отпускает и шарахается назад. Вэйран стоит посреди часовни и не двигается.

Он смотрит на алтарь.

— Нет, — говорит он.

Штабель едет.

Верхняя плита соскальзывает первой — медленно, почти лениво, — и обрушивается на пол с таким грохотом, что у меня закладывает уши. За ней вторая. Третья.

Полторы тысячи фунтов гранита валятся на разобранную подсыпку.

И песок идёт.

Он идёт весь сразу.

Четыреста лет он лежал спрессованный под полом, а теперь его разом стронули с одного края, и он течёт, как вода: из-под плит, из-под алтаря, из-под наших ног.

Пол уходит.

Я вижу, как под алтарным камнем открывается провал, как гранит кренится, как трескается стена за алтарём — по швам, по извёстке, ровно по линии. Часовне четыреста лет. Она стоит на этом полу.

Я поднимаюсь на четвереньки и ползу к дверям.

Крик.

Гримо бежит к выходу, прижимая к себе бумаги. Стражники несутся следом, отталкивая друг друга. Свод над нами начинает сыпаться. Я хватаю с пола свою куртку — ту, что лежала на скамье, — и на локтях, на коленях, по осыпающемуся полу ползу к дверям.

— Виенна!

Я оборачиваюсь.

Вэйран стоит на алтарном камне. Плита накренилась, и он стоит на её краю, и вокруг него всё едет и сыпется, а он стоит.

Он смотрит на меня.

— Ты это сделала, — говорит он.

Он не кричит. В этом грохоте я не должна была бы его услышать, но я слышу.

— Как? — говорит он. — Гранит. Четыреста лет. Как?

— Он лежал на песке! — кричу я.

И вижу, как он смеётся.

Он стоит на разваливающемся алтаре, и часовня рушится ему на голову, и он смеётся, запрокинув голову, — совершенно счастливо.

— На песке, — повторяет он.

Свод обрушивается.

Я выкатываюсь в дверной проём в тот самый миг, когда за моей спиной с грохотом уходит вниз крыша, стена и всё, что было часовней дома Дарген. Меня накрывает волной пыли и щебня.

Я лежу лицом в снегу, во дворе, обхватив руками свою куртку, и не могу вдохнуть.

Позади меня оседает гул.

Потом становится тихо.

Я поднимаю голову.

Часовни нет.

На её месте груда камня и оседающая белая пыль, и над этой грудой в чёрное небо поднимается медленный столб пыли, серый в лунном свете. Двор полон людей. Все выбежали: слуги, конюхи, стража. Они стоят молча и смотрят.

Я сажусь в снегу.

Куртка у меня в руках. Расписки — семь листов — целы: я чувствую их через подкладку.

Метка на ключице горит.

Не белым. Золотом.

Она горит ровно и жарко, как всегда, и по ней, откуда-то издалека, ко мне идёт волна — тёплая, злая, зовущая.

Он летит.

— Ваша светлость!

Я оборачиваюсь на крик.

Гримо стоит в десяти шагах, весь белый от пыли, прижимая к груди свои бумаги. Рядом с ним трое стражников, и все они смотрят не на меня. Они смотрят на груду камня.

Она шевелится.

Плита в середине завала вздымается и с грохотом отлетает в сторону. Из-под неё поднимается пар. Он выходит из завала сам.