Ювелиръ. 1812. Война (СИ) - Гросов Виктор - Страница 6

— Раненые есть? — для проформы спросил Толстой.

— Один. Плечо. Дурачье сверзилось с лошади.

— Почему к лекарю не отправили?

Антипка снова дернулся, однако благоразумно захлопнул рот.

— Требовалось сперва доложиться, — отозвался Лукьян. — Теперь дозвольте определить его в лазарет.

Федор Иванович расслабился, адекватная просьба и без гонора.

— Веди.

Короткий жест молодого командира, и двое бойцов вывели пострадавшего из строя. Наш казак тут же подхватил раненого под здоровую руку и потащил в сторону госпиталя. Отряд лишь проводил товарища суровыми взглядами, сохранив идеальный строй. Никаких причитаний или топтания на месте.

— Вот это тоже примечательно, — чуть слышно сказал мне Фигнер.

Возразить было нечего, выучка впечатляла.

Вскрыв тубус, Толстой пробежался глазами по строчкам, мазнул взглядом по сургучу и поинтересовался:

— Написано, что именовать вас надобно стрельцами, — хмыкнул граф.

— Стрельцы, да.

От этого архаизма повеяло стариной. В современной армии подобными титулами просто так не разбрасываются.

— С чего вдруг? — нахмурился Фигнер.

— Отцовский наказ. Он рассудил так: раз уж отряд отправляется к барону Саламандре, пускай носят гордое звание, соответствующее ремеслу.

Тут уж я не выдержал:

— Прямо так и сказал?

Парень впервые удостоил меня пристального внимания. Глаза у него оказались цепкими, он явно пытался понять кто перед ним. Он резко опустил глаза и чуть наклонился.

— Вы — Григорий Пантелеевич?

— Собственной персоной.

— Отец советовал в первую очередь увидеться с вами, выказать уважение вам.

— Он добр.

— Батюшка никогда не забывает друзей, — кивнул юноша.

От этого уютного слова «батюшка» повеяло спокойствием. Обычный самозванец или натасканный лицедей так не скажет. За этим словом стояли годы реальных ссор и примирений.

Фигнер, тем временем, перешел к главной проблеме:

— Помнится, Лукьян Лукьянович Якунчиков пал в турецкую кампанию.

— Было дело, — парень перевел взгляд на Александра Самойловича.

— Как же так?

— Этого не опишешь в двух словах.

— Полно вам, Александр Самойлович, душу тянуть, — встрял Антипка. — Барин-отец лично его снарядил, бумаги выправил и людей отобрать помог.

— Антипка.

Короткого замечания хватило, чтобы старик замолчал. За показной ворчливостью была заметна собачья преданность, голос молодого хозяина был авторитетен.

Толстой закрыл тубус.

— Долгие разговоры оставим для штабной палатки, Лукьян Лукьянович. Пока располагайтесь. Оружие сдавать под опись. Людей расквартировать по соседству с казачьей сотней. Телеги перегнать к дальним навесам. К технике близко не подходить до моего особого распоряжения. Раненого берет на себя лазарет.

— Слушаюсь.

Вновь безэмоциональный тон. Похвальная выдержка.

Глядя на покрытого дорожной пылью мальчишку, я прокручивал в голове наши московские беседы с купцом Якунчиковым. О сыне тот упоминал вскользь, рублеными фразами. Казалось, старик выжег в себе эту боль, прикрыв зияющую пустоту толстым панцирем из векселей.

И вдруг — чудесное воскрешение. Стоит передо мной, сверкает глазищами из-под бровей, гудит своим певучим баритоном, приведя за собой целую банду ряженых стрельцов.

Толстой распоряжался буднично, сначала водопой и стоянка, следом кормежка, под конец — сдача арсенала и проверка подорожных. Обошлось без конвойных замашек, однако иерархию Федор Иванович обозначил. Хозяин здесь он, командир Отряда. Точка.

В палатку набилось пять человек: мы втроем, Лукьян и Антипка. Часовой задернул полог, отсекая нас от суматохи лагеря.

Швырнув тубус с документами на походный стол, Толстой бросил:

— Александр Самойлович, прошу.

Фигнер грамотно занял позицию сбоку, держа в поле зрения обоих москвичей.

— Дата выезда из первопрестольной?

— Семнадцать дней назад, — отозвался Лукьян.

Даже в тесном пространстве палатки его грудной, раскатистый баритон звучал на удивление мягко. Пламя свечи выхватывало из полумрака совсем еще мальчишеские черты: густые ресницы, тонкая линия губ, упрямый излом бровей. Парень отвечал по-военному четко.

— В родительском доме гостили?

— Так точно.

— Долго?

— Пять суток.

Антипка шумно втянул воздух, собираясь уточнить, но смолчал под резким взглядом Лукьяна.

— Батюшка вас видел? — продолжил допрос Фигнер.

Впервые во взгляде парня мелькнул холодок.

— Да.

— Кто составлял письмо?

— Домовый писарь Гаврила Матвеич. Батюшка диктовали. Итог писали собственноручно.

Я взглянул на послание, оно пестрело знакомым почерком старого Якунчикова. Буквы вдавлены в бумагу с яростным нажимом. Последние две строчки прыгали. Я пробежался по ним глазами. Он требовал использовать парня в защите Саламандры, не давать поблажек.

Фигнер мазнул взглядом по приписке, вернул лист Федору Ивановичу и продолжил:

— Отряд кто составлял?

— Отец. Десяток доверенных людей он назвал лично, остальных добирал Антипка.

Тут деда снова прорвало:

— Брали самых годных! Егерей, конюшенных. Кое-кто с барином еще в прежние походы хаживал. Молодняк тоже проверенный.

Толстой пригвоздил его взглядом:

— Антипка.

— Молчу, вашбродь.

— Сильно сомневаюсь.

Старик надулся, засверкав глазами из-под кустистых бровей. Лукьян примирительно добавил:

— Отец ручается за каждого. Случайных людей в отряде нет.

Фигнер спросил словно нехотя:

— Каким образом отец позволил вам уехать?

Хороший вопрос. Я покрепче перехватил набалдашник трости. Вопрос-то с двойным дном. За формулировкой пряталась целая семейная драма: сломленный горем старик, однажды уже схоронивший наследника, и этот упрямый юнец, снова лезущий в пекло.

Ответ прозвучал после заминки:

— Я настоял.

— Батюшка одобрили?

— Отнюдь.

— Тем не менее вы здесь.

— В конечном итоге он выдал подорожную.

— Причина?

Дед снова вклинился, опережая хозяина:

— Да потому как барчук наш все едино бы сбег! Барин-отец трое суток его под замком морил. Рвал и метал. Орал: «Вновь панихиду по тебе служить не намерен!». А на четвертые сутки заперся в кабинете, сделал бумагу, собрал людей и вызвал меня. «Поедешь с ним, — говорит. — Не убережешь — на глаза не показывайся».

— Антипка, — с нажимом произнес Лукьян.

— Да что Антипка-то? Баре спрашивают — я докладываю.

На сей раз Толстой пропустил нарушение субординации мимо ушей. Фигнер тоже не стал затыкать этот фонтан, ведь старый слуга вываливает наружу больше полезной информации, чем осторожный хозяин.

— Выходит, Лукьян-старший противился, — подытожил Александр Самойлович.

— Совершенно верно.

— Но в итоге сдался.

— Осознал, что одними замками да решетками сына не удержать.

Антипка демонстративно отвернулся к тканевой стене. Я принялся усиленно изучать заклепки на тубусе. Федор Иванович сохранял каменное выражение лица, однако фразу парня явно взял на карандаш.

— Кто в первопрестольной в курсе вашего чудесного воскрешения? — не унимался Фигнер.

— Батюшка. Домочадцы. Узкий круг доверенных лиц. Мою личность отец планировал раскрыть в отдельном послании.

Я вскинул брови:

— Выходит, Варвара Павловна понятия не имела, кто командует отрядом?

— Ни малейшего. Мне поручили представиться вам лично.

Вот почему параноик Фигнер тормознул подкрепление на дальних подступах. Бумаги подлинные, бойцы якунчиковские, зато командир — ходячий сюрприз.

— и зачем все это? — прищурился Фигнер.

Лукьян встретил его взгляд, не моргая.

— Отец желал сперва доставить меня в расположение барона Саламандры, минуя столичные сплетни.

— Слухи все равно поползут.

— Разумеется.

— И весьма стремительно. Армейская среда обожает подобные байки.

Щелкнул замок тубуса — Толстой буркнул:

— До рассвета стоите особняком.