Ювелиръ. 1812. Война (СИ) - Гросов Виктор - Страница 4

— Жалобы?

— Просьба имеется. Давненько не палили. Старики сноровку теряют, а молодые и вовсе цыплята без памяти. Я бы после обеда устроил малую пальбу. Да только сперва надобно барона Саламандру сыскать. Григорий Пантелеевич один ведает, сколько зарядов тратить, кого первым ставить. И третье ружье он строжайше запретил без себя лапать.

Лицо Толстого окаменело, словно на смотре перед государем, в глазах плясали черти. Федор Иванович раскусил ситуацию на секунду раньше меня.

— Дело государственной важности, — с нажимом произнес Толстой. — Без Григория Пантелеевича никак нельзя-с.

— Так я мигом к его палатке метнусь! — обрадовался Пахомов. — Пока он к машинам не усвистал.

— Ага, иди.

Получив разрешение, стрелок развернулся на каблуках и бодро зашагал прочь. Во мне схлестнулись два противоречивых желания: рявкнуть ему в спину или позволить Толстому досмотреть этот спектакль. Федор Иванович, разумеется, жаждал продолжения банкета. Он наблюдал, как Пахомов чеканит шаг мимо коновязи.

Встречный казак с охапкой сена шарахнулся в сторону, а затем обернулся, расплываясь в ехидной ухмылке. До него, видимо, уже дошло, кого именно побежал искать наш бравый стрелок.

Выдержав театральную паузу, Толстой крикнул:

— Пахомов!

Тот резко развернулся.

— Чего изволите, Федор Иванович?

— Куда собрался-то?

— Дык, к Саламандре же.

— А ты назад обернись.

Пахомов растерялся, его взгляд заметался между Толстым и мной. В голове у мужика явно коротило, глаза о бастовали против армейского вида столичного ювелира.

— Вот он, — Толстой ткнул в меня пальцем. — Изволит пребывать при параде.

Многострадальная шапка во второй раз покинула голову Пахомова, теперь уже от глубокого шока.

— Григорий Пантелеевич?

— Во плоти, — вздохнул я, недовольно посматривая на графа, устроившего этот цирк.

— Виноват-с.

Зрители у коновязи дружно заржали. Проходивший мимо мастеровой поперхнулся и уронил доску. Толстой уже не сдерживался, хохоча в голос.

— Видишь, — отсмеявшись, выдал он. — Мундир работает как надо, твой же человек ищет тебя у твоей же палатки.

Пахомов побагровел.

— Дык привыкли мы! Вы ж всегда… А тут — ремни… Я и смекнул: штабной пожаловал.

— Слава Богу, хоть в караул меня не определил.

— В караул вас никак нельзя, — огрызнулся Пахомов, приходя в себя. — Вы ж первым делом полезете замки проверять. Так смена до второго пришествия не сменится.

Окружающие снова прыснули. Толстой победно подмигнул мне. Рядом с командиром, во мне видели деталь армейского мира.

Смешки утихли, стоило Пахомову вернуться к делу:

— Так что решаем со стрельбой, Григорий Пантелеевич? Стариков освежить надо, молодняк обкатать. С пустыми руками в пекло лезть неохота.

Я окинул взглядом щиты, земляной вал, слоняющихся без дела мастеровых, чьи уши сейчас превратились в локаторы. Армейский лагерь — идеальный рассадник слухов. Один шепнет, второй приврет, третий продаст. Французская агентура не носит на груди бейджиков «Шпион», они трутся у костров, угощают вином болтунов и скупают байки про секретное оружие за кружку сивухи.

Мы вдоволь надырявили мишеней в Архангельском и на питерском полигоне. Там можно было мазать, материться, перебирать клапаны и палить заново. Вот только в приграничной полосе, любой выстрел из пневматики превратится в цирковое представление с непредсказуемым финалом.

— Пальбы не будет, — решил я.

Пахомов помрачнел.

— Ни сегодня, ни завтра. Пока лично не скомандую.

— Ветераны сноровку растеряют.

— Их сноровка нужна для дела. Устраивать балаган на потеху всему лагерю мы не станем. Новичков прогонишь вхолостую. Пусть тренируют хват, учатся работать с ружьем, передавать ствол старшему. Старики проделают то же самое, для мышечной памяти.

— А как же пуля?

— Пуля достанется французу.

Стрелку отчаянно хотелось настоящей работы, почувствовать тяжесть приклада. Мастер без инструмента тупеет.

Толстой веско добавил:

— Рано нам это чудо показывать. Пахомов, гоняй людей всухую.

Стрелок перевел тоскливый взгляд на меня:

— Народ ворчать зачнет.

— Вали все на Саламандру, — хмыкнул я. — Поверят сходу. Я сегодня, как выяснилось, выгляжу свирепо.

— Рожа у вас сегодня штабная, — буркнул Пахомов и тут же прикусил язык. — То есть, виноват, офицерская.

Молодец какой, за «штабную» извиняется, а не за «рожу». Я мысленно усмехнулся.

— Тем более. Скажешь: приехал злобный хлыщ из Петербурга и велел беречь воздух.

Пахомов расплылся в улыбке:

— Уж теперь-то я вас запомнил. И по баритону, и по тому, что радость стрелка обломали.

Толстой сдержал смешок, отвернувшись в сторону.

Вокруг нас уже незаметно сгустилась толпа сочувствующих. Один старательно перематывал веревку, второй сосредоточенно ковырял землю сапогом — классическая картина «мы тут просто мимо проходили». Толстой быстро сориентировался.

— А ну брысь по местам! — рявкнул он.

Толпа неохотно рассосалась. Пахомов понизил голос:

— По третьему стволу какие будут указания?

— Захватишь, принесешь мне после отбоя. Покопаюсь в редукторе, посмотрю что там. Молодняку объясни, что эта деталь самая важная в механизме, а то небрежно слишком к нему относятся.

— До них на пальцах туго доходит.

— Тогда вбивай через мозоли. Десяток повторений вхолостую вправляют мозги лучше шального выстрела. И еще. Любителей пощелкать механизмом ради забавы гони таскать доски и копать землю.

Пахомов мстительно потер ладони.

— Устроим. У меня с утра аж трое таких нарисовалось.

— Вот и обеспечь их физическим трудом. Но не переусердствуй, у нас все же отборные стрелки, скучают по любимому делу, понимаю.

Толстой строго свел брови:

— И без обид. Про машины и так треплются сверх меры. Про ружья пока тихо — пусть так и остается.

Козырнув, Пахомов умчался к своим. Мы с Толстым не спеша двинулись вдоль навесов. За спиной уже шелестели приглушенные голоса: «…не признал…». Следом донесся сдавленный смешок.

— Не кипятись, — бросил Толстой.

— Было бы из-за чего. Я бы и сам себя в зеркале не опознал. Да и полезно иногда послушать, по какому адресу тебя посылают искать собственные подчиненные.

— Ничего, привыкнут.

— Главное, чтобы под пулями не растерялись.

Миновали навесы. Кипела обычная лагерная суета. Звенели молотки, ругались водоносы. Люди готовились к скорой крови и одновременно зубоскалили над тем, как Саламандра влез в казенную шкуру.

Я инстинктивно дернул воротник. Толстой покосился с насмешкой:

— Опять?

— Ткань кусается.

— Врешь. Статус давит.

Граф тихо загоготал.

— Называй как хочешь, чесаться от этого меньше не перестает.

— Терпи. К вечеру Пахомов начнет козырять перед тобой за двадцать шагов.

— Если снова не пошлет гонца к моей палатке.

Мы хохотнули.

К вечеру воротник все же натер шею, а правый рукав превратился в моего кровного врага. За день меня успели принять за ревизора из штаба, за молодого адъютанта при Толстом и один раз даже за писаря. Последнее ударило по самолюбию, наш писарь таскал мундир с куда большим достоинством.

У навеса, ругаясь сквозь зубы, я в сотый раз пытался приструнить манжету, впивавшуюся в запястье. Толстой, нарисовавшись сбоку, понаблюдал за этой пантомимой и скомандовал:

— Григорий Пантелеевич, оставь руку в покое.

— Она мешает.

— Она мешает тебе с рождения, просто раньше повода не было заметить. Пойдем-ка, поправлю.

Он отконвоировал меня к стене сарая. Отсюда нас видели только часовой да пара казаков у коновязи. Солнце лениво ползло к лесу, от полевых кухонь потянуло кашей с дымком. Наступил скоротечный вечерний час, когда суета стихает.

Оглядев меня взглядом от сапог до макушки, Федор Иванович выдал тоном заботливого отца:

— Форма на тебе, брат, сидит как на корове седло.

— Отличный комплимент.