Ювелиръ. 1812. Война (СИ) - Гросов Виктор - Страница 28

Давыдов усмехнулся в усы. Перехватив левой рукой свое правое запястье, он многозначительно потряс сжатым кулаком на уровне пояса.

— Вот такой хват у нашего Лукьяна! — гусар весело подмигнул. — Вы на лицо его безусое не смотрите. Лукьян у нас калач тертый! Вцепится — с мясом не оторвешь. С таким, с позволения сказать, несгибаемым стержнем хоть на французскую батарею, хоть к полковничьей жене под подол!

Юноша, и без того чувствовавший себя не в своей тарелке, вспыхнул маковым цветом. Он судорожно закашлялся, не зная, куда девать глаза под грубый гогот сидящих у костра.

Антипка хмуро зыркнул на Давыдова из-под кустистых бровей.

— Денис Васильевич, будет вам, — проворчал он, сплевывая в золу. — Нашли время срамные байки травить. Нечего барчука непотребством конфузить. Ему еще мамка сопли вытирала, когда вы по чужим окнам лазали.

— А я, Антипка, исключительно про воинскую твердость характера! — рассмеялся Давыдов, ничуть не обидевшись.

— Знаем мы ваш характер, — буркнул Антипка, помешивая угли. — Оставьте парня в покое.

Эта реакция только еще больше развеселило казаков.

Благо, гусар продолжил свой рассказ. Ложный обоз Давыдов погнал по самой заметной дороге, а впереди пустил дозор, за ним — телеги, набитые грязной соломой и тряпьем.

Молодой ездовой на передке крестился при каждом скрипе несмазанных осей.

— Я ему шепнул: «Крестись тише, уланы не глухие», — оскалился Давыдов.

— Окровавленная солома ночью не хуже мертвяков пугает, — буркнул ездовой от соседнего огня.

Толстой вернул разговор в деловое русло. Ему нужна была не гусарская джигитовка, а грамотная обманка. Пахомов засел в кустах на повороте. Давыдов показал уланам слабую охрану, заставляя их вытянуться в колонну вдоль телег, резерв спрятали в придорожной канаве.

Французы вынырнули из-за перелеска. Сначала дозор, следом основная партия. Заметив телеги и улепетывающих казаков, передний офицер взмахнул саблей. Всадники пришпорили коней.

— Антипкин сапог заметили, клянусь, — хохотнул Давыдов.

— Смеяться будете, когда вернете имущество, — проворчал казак, насупившись.

Один из уланов свесился с седла, пытаясь рассмотреть груз под шинелью. В этот момент хлопнула винтовка Пахомова. Офицер кулём свалился коню под копыта, уланы заорали про какого-то «русского лешего», кто-то попытался собрать строй.

— В самую пуговицу всадил, шельма, — уважительно кивнул Давыдов в сторону стрелка.

Пахомов буркнул:

— Я в грудь бил, Денис Васильевич. Мне пуговицы без надобности.

Мастер выбивал командный состав: офицера, унтера, трубача, горластого запевалу. С каждым выстрелом французы теряли драгоценные секунды.

Когда неприятель растянулся вдоль ложных подвод, Давыдов бросил казаков из засады. Ударили мелкими группами. Подлетели, пальнули почти в упор, подняли гвалт и тут же порскнули в разные стороны, утягивая за собой погоню от спасительной дороги.

— Главное было — вовремя дернуть поводья, — пояснил Давыдов. — А то наши от горячей крови чуть было в рубку не ввязались. Еле увел.

Пока французы потрошили солому, настоящий обоз продирался через гать. Муравьев-Апостол рассказывал скупо и неохотно, разминая затекшее плечо,

Беверлей работал прямо на ходу. На одной из телег, подстелив грязную шинель, он ковырялся в чужом животе, при этом Пестель держал инструменты на коленях, а Муравьев прикрывал масляный фонарь полой мундира, чтобы брызги грязи из-под колес не потушили огонь.

В воображении нарисовалась картина с мглой, хрипом лошадей, проклятий вполголоса и Беверлей, режущий по живому при свете дрожащего фонаря. Жуть.

— Теперь могу с полным правом проситься в подсвечники по военно-медицинскому ведомству, — усмехнулся Муравьев.

— Суетливый из вас Подсвечник, Сергей Иванович, — отозвался Беверлей. — Завтра гляну вашу руку, так и быть.

Муравьев дошел в рассказе до проклятого куска низины. Колесо тяжелой повозки село в колею, двое казаков свалились в грязь, подсовывая жердь. Еще трое вцепились в тяговый канат.

— Аврора стала соломинкой, что помогла в итоге. Так и прошли, — тихо сказал Беверлей, глядя в костер.

Я оставил кружку в покое. Шутки кончились. Гренадер с раздробленным бедром, которого обозные были готовы закопать в ближайшей канаве, благим матом крыл лекаря за каждое прикосновение к лубкам. Тяжелый с раной живота с жадностью глотал теплую воду с ложки. Третий неожиданно очнулся и обложил кашевара за слишком жидкую похлебку.

— Этому горластому Лукьян пусть чарку нальет, — хмыкнул Муравьев-Апостол. — За упрямство.

Якунчиков смущенно уткнулся в котелок.

Беверлей бросил через плечо:

— Никакой водки до моего осмотра. Только вода. Фляги от подвод убрать, господа. Я не шучу.

Какой-то казак суетливо запихал манерку за пазуху и принялся с невинным видом поправлять кушак. Беверлей сделал вид, что ничего не заметил. Власти у шотландца здесь и так было больше, чем у императора.

Шотландец перешел к следующей подводе.

Федор Иванович скромно вывел себя за скобки.

— Механизм сработал штатно, — подытожил Толстой. — Пахомов выбил офицеров, Давыдов увел вражин за ложным обозом, а Лукьян протащил носилки и вытянул повозки. Доктор сделал чудо, хоть и терпеть не может этого слова.

— А про себя ты скромно умолчал, Федор Иванович, — заметил я.

Толстой пожал плечами, не отрывая взгляда от углей:

— Начальство нужно только для того, чтобы не мешать людям работать.

Возразить было нечего, мои машины и винтовки оказались инструментом. Эти люди были с колоссальной силой воли. Меня аж пробрало от осознания того, как они духом сильны.

Антипка завозился у костра, любуясь сапогом.

— В рапорт бы его внести, — подмигнул Давыдов. — За успешное введение неприятеля в заблуждение.

— Не отдам сапог в рапорт, — насупился Антипка. — Он и так крови хлебнул, пусть теперь щи хлебает.

— Тогда объявим ему устную благодарность от командования.

— Благодарность приму лично я, — отрезал Антипка. — Обужа моя грамоте не обучена.

Казаки снова заржали. Я тупо смотрел на дно пустой кружки. Столичные салоны со своими тостами за Отечество казались сейчас другой планетой. Глупая шутка с сапогом — только повод для этих людей посмеяться и выплеснуть эмоции от всего того, что с ними произошло.

Лагерь постепенно проваливался в тревожное забытье. Крики раненых стихли, сменившись глухим, изматывающим стоном. Пахло гарью и тошнотворной вонью свежей крови.

Толстой тяжело поднялся с чурбака. Не говоря ни слова, он отвернулся от костра и зашагал к кромке леса. Я поплелся следом, опираясь на трость, которая вязла во влажной земле.

В темноте под деревьями тихо всхрапывали и переступали стреноженные лошади. Оттуда же, из-за телег, доносилась яростная ругань Беверлея:

Кажется кто-то из его подчиненных пренебрег мытьем рук, что-то невнятно забормотал в свое оправдание, но шотландец рявкнул на него матом.

Толстой остановился у толстой сосны, чиркнул огнивом. Вспышка на секунду выхватила из мрака его заострившиеся скулы и ввалившиеся от усталости глаза. Он глубоко затянулся дешевым табаком из трубки. Давненько я за ним этой привычки не видел.

— Вовремя ты, Григорий Пантелеич, — выдохнул он вместе с сизым дымом.

— Донесение привез Витгенштейну от Барклая, — отозвался я, привалившись плечом к шершавому стволу. — Гнал «Аврору» так, что Иван хотел с перепугу песни петь.

Толстой криво и невесело усмехнулся. Для человека с его репутацией бретера и дуэлянта следующие слова дались непросто.

— А я, признаться, мысленно уже с жизнью попрощался. Когда французские уланы из оврага поперли… Думал, всё. Отбегался Федор. Если бы не твои железяки и не Пахомов, нас бы там втоптали.

Мы замолчали. Я смотрел на тлеющий огонек его трубки и физически ощущал, как неумолимо тикают часы. Календарь не обманешь.

— Это только начало, — я вздохнул.

— Умеешь ты утешить, Пантелеич.