Ювелиръ. 1812. Война (СИ) - Гросов Виктор - Страница 10

Граф чуть заметно улыбнулся.

Вооружившись лупой, я полез высматривать причину кляксы внизу герба. Так и есть: старый воск въелся в рельеф. Обозный мастер явно ковырнул тут ножом, резанув со всей пролетарской ненавистью и вывернув наружу микроскопический заусенец. При штамповке этот задир цеплял сургуч, утаскивая его за собой. Отсюда и комок.

— Жить будет, — хмыкнул я. — Заусенец подняли, благо металл не сняли. Сейчас загладим.

В дело пошла гладилка — стальной полированный стержень, похожий на тупой резец. Отличная штука, чтобы аккуратно вдавливать замятый край обратно на место. Уперев локти в стол и поймав нужный угол, я в несколько проходов с нажимом прогладил ободок. Проверил в лупу. Повторил.

Поймав взгляд Толстого, я усмехнулся про себя. Вчера же граф гонял меня по премудростям ношения портупеи и жесткого воротника, а сейчас с явным интересом наблюдал за моей личной «строевой».

— Всегда считал, что ювелир — это про красивульки, — буркнул Толстой.

— Красивульки — это финал. Предварительно мы выгребаем кучу дерьма, о котором заказчику знать не полагается.

— В армии так же.

— Вот и терплю твой мундир.

Граф хохотнул.

Выровняв кромку, я переключился на посадку. Вычистил из паза застарелую пыль пополам с сургучом, прикинул латунь по месту. Сверившись с оригиналом, нашел правильное положение верха герба. Раньше матрица гуляла, и писарь ставил штамп как бог на душу положит.

— Надо добыть кусок латуни. — Вслух заявил я, разговаривая сам с собой. — От старой застежки, накладки, без разницы. Шириной с ноготь.

Оказалось в этот момент зашел Дибич, который все расслышал, он сразу скомандовал в коридор.

— Зачем? — поинтересовался он уже после.

— Сделаю обойму вокруг посадочного места. Опояшет дерево, не даст матрице заваливаться набок. И накину маленький упор на саму деревяшку под большой палец. Писарь будет шлепать печать правильной стороной.

Штабной напрягся:

— Оттиск не пострадает?

— На бумаге останется только герб. Упор только для пальца.

Застежку от какого-то футляра притащили споро. Отрезав нужную полосу, я выгнул ее на обухе ножа по форме рукояти. Села грубовато. Прошелся надфилем по краям, сгладил фаски. В своей мастерской я бы запаял это дело намертво, но в походных условиях требовалась модульная конструкция: прочно, но с возможностью разборки.

Капнув на лоскут плотной бумаги местного канцелярского клея, я сделал уплотняющую прокладку и вогнал ее в посадочное место. Втиснул латунь ровно по оси, плотно обжал самодельной обоймой. Верх герба смотрел точно на упор.

— Пробуем? — подался вперед Толстой.

— Тестовый прогон.

Я взял сургучную палочку. Разогревать ее надо с умом — закипит, пойдет пузырями, и весь оттиск насмарку. Доведя массу до пластичного состояния, посадил каплю на черновик. Выждал пару секунд и вертикально приложил печать, придерживая деревяшку. Оторвал.

Все трое синхронно склонились над столом. Ободок лег ровно, шрифт читался изумительно, герб отцентрован.

— Расслабляться рано, — осадил я восторги, придвигая эталон. — Смотрим сюда.

Я недовольно нахмурился, Дибич прищурился.

— Нижняя черта?

— Да, на оригинале она чистая. Здесь все еще вылезает довольно заметный комок. Убрал верхушку айсберга, а в глубине остался воск. Опытный глаз зацепится моментально.

Писарь, выглядывающий из-за спины своего командира, робко пожал плечами:

— Да вроде и так отлично, ваше благородие…

Дибич глянул на него так, что бедолага врос в пол.

— Продолжайте, Григорий Пантелеевич, — спокойно велел штабной и удалился.

Граф подхватил перчатки.

— Пожалуй пойду, мешать не буду.

— Да ты особо и не отсвечивал.

— Ценю комплимент, — усмехнулся Толстой, прикрывая за собой дверь.

Писарь воткнул на стол дополнительную свечу и растворился в воздухе. Вновь разобрав конструкцию, я вернулся к нижней дуге. Пошел на микрохирургию, точечный нагрев, деликатное выскребание размягченного воска костью, приглаживание сталью. Резец пустил в ход только в самом финале, чтобы смахнуть невидимую глазу металлическую пылинку, цепляющую сургуч.

От окна потянуло ночным сквозняком.

Ближе к полуночи оригинальный рельеф уверенно проступал. С бумажными уплотнителями пришлось попотеть. Первый вырезал слишком толсто — латунь вылезла из паза. Второй идеально лег по ширине, но выдал перекос на правом фланге. Третий вкладыш я сбрил лезвием до состояния паутины, прогладил костью и вогнал насухую. Держать конструкцию должен был наружный бандаж, бумага гасила микроскопический люфт между металлом и рассохшимся деревом.

С подгонкой латунной обоймы тоже повозился на славу. К рассвету затекла спина. От мерцания свечей резало глаза, руки покрылись въевшейся латунной пылью и красными крошками. Промыв матрицу спиртом и отполировав ее замшей, я приготовился к финальному тесту.

Накапав свежего сургуча на черновик, я перехватил рукоять за новый упор. Поставил печать ровно по оси. Нажал с усилием и отвел руку.

Чисто. Долго гонял взгляд между эталоном и свежим следом. Правый край больше не жирнил, злосчастная нижняя дуга герба вывелась тонко, шрифт читался изумительно. Разница крылась лишь в плотности нажима, но это неизбежная погрешность любой ручной штамповки.

Я позвал писаря, показывая результат. Перевернув печать, я продемонстрировал латунный бандаж.

— Вот здесь. Упор под палец. При плохом освещении не получится шлепнуть печать боком или вверх ногами. Рука сама найдет правильное положение.

Писарь бережно взял деревяшку, примерился. Хмыкнул.

— Изящно.

— Берите за упор, — подсказал я, подсовывая ему картонку с расплавленной каплей. — Без фанатизма, всем плечом давить не надо. Поставили, прижали, сняли.

Парень сглотнул и выполнил инструкцию. След вышел чуть глубже моего, но герб стоял как надо. Канцелярист шумно, с присвистом выдохнул.

Упаковав штихели и надфили в кожаный сверток, я сгреб мусор. От пальцев разило спиртом и дымным сургучом. За ночь мундир превратился в испанский сапог, воротник натер шею до красноты.

Когда я вывалился на крыльцо штаба, небо уже заливало рассветными лучами. Во дворе денщики выводили лошадей для курьеров.

На душе было так спокойно, работа меня умиротворяла.

Оглянувшись на штабные избы, я усмехнулся. Дело сделано. Можно и поспать.

Я медленно направился в сторону своей палатки. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что-то очень важное. Но я так устал, что хотелось быстрее лечь на свой тюфяк и проспать сутки.

Глава 5

Неман, лагерь французов.

23 июня 1812 г.

К вечеру душная жара спала, от Немана потянул влажный воздух. Осадив коня на песчаном подъеме, Наполеон долго вглядывался в восточный берег. За изгибом реки, прячась за тонкой дымкой у камышей и дальними кустами, начиналась Россия. Расстояние — меньше пушечного выстрела.

За спиной тянулся лагерь Великой армии, в сумерках солдаты уже разводили костры, ездовые в артиллерийских парках гремели цепями, успокаивая бьющих копытами лошадей. Французская, польская, немецкая, итальянская речь сливалась в сплошной гомон. Штабные на ходу переводили приказы, сержанты коверкали непривычные фамилии, благо ругательства все усваивали довольно быстро. На разъезженных дорогах, ожидая сигнала двигаться к воде, топтались пехотные колонны.

На картах в ставке все казалось простым, а на местности все не так радужно. Чтобы спустить понтон, нужны лошади, а им подавай фураж. С виду крепкая дорога легко пропустит пехоту, зато под первой же тяжелой батареей увязнет как в болоте. Ради этих подробностей император и приехал. Выслушивая рапорты маршалов о корпусах и доклады интендантов об обозах, он искал узкое место, эдакую точку, где единственная задержка потянет за собой остальные.