Последний полет - Маиссе Андре - Страница 9

Почему же ты упрекаешь нас в том, что мы захотели следовать за Словом сына Духа, — продолжил Антуан. — И не очень верить словам человека, рождённого из капли спермы человека, в свою очередь рождённого каплей спермы другого человека, и так из века в век, как об этом сказано в Книге? Кому верить? За кем следовать? За сыном человечьим или за сыном Духа?

Небо на мгновение вспыхивает, окрашивая в фиолетовый вершины дюн, которые сжимают маленький оазис. Сумрак вступает в свои права, отодвигая тени, заставляя их сблизиться, чтобы затем втиснуть в своё шелковое манто всё живое. Расположившись вокруг палатки, остальные кочевники хранят молчание. Сидя на песке, они важно слушают беседу старого мудреца с руми. Костёр освещает широкими мазками их тёмные силуэты, которые постепенно растворяются в нарождающемся мраке. Языки пламени танцуют вокруг очага, пугая толпы ночных мышей, разбуженных ночью.

— Ты плохо прочёл Священное Писание. Ты пока ещё плохо знаешь наш язык. Но ты идёшь по правильному пути. Приходит ночь. Время молиться. Оставь нас, руми, позже мы поговорим о том, что тебя привело к нам.

Протяжное пение, проникнутое ностальгией, растворяется в потёмках, затем снова нарастает, обволакивая вечер неким таинственным присутствием. Антуан не может унять дрожь. Удастся ли ему отыскать Бога своего детства?

Прогуливаясь, он добрался до моря, в котором уютно себя чувствовали суда, а каравеллы превращались в плоскодонные баржи, здесь возникало искушение найти самый легкий путь и избавить спутников Золотого руна от трудного поиска мудрости, попытаться превратить их в грязных и визгливых свиней. Дорога привела его на берег ухода от мирской жизни, откуда он мог бы уплыть к месту вечного покоя.

Почему такой трудной оказалась для него дорога к Богу? Почему идея Бога ускользала между пальцами, подобно песку дюн, в то время как люди в синем буквально по любому поводу обращались запросто к Нему? Разве можно требовать от скромного камешка, чтобы он отождествлял себя со всей пирамидой? Кому-то нужен был храм, а другие обходились молитвой, но и те, и другие могли воспринимать ночные жалобы, восторг радости и крики боли, собирая их в едином гимне?

Он ничего не выдумывал, просто ему хотелось, чтобы за родом человеческим каждый мог бы разглядеть лик Бога, найти путь, который привёл бы к Нему. Ему хотелось быть не камнем на дороге, которая бездумно тянется под ногами путника, но семенем, брошенным в плодородные земли Бри, приносившие самые богатые хлеба. Удастся ли ему сохранить достаточно чистоты, чтобы, преодолев усталость, дойти до избранного народа, смешаться с ним и взлететь над миражами к белоснежным облакам, которые безостановочно раздували полупрозрачные паруса над палатками.

Протяжный стон ветра, налетевшего с востока, принёс с дуновением свежести отдалённый вой шакала.

Круг замкнулся, воцарилась тишина, сотканная из взаимного уважения, желания не нарушать ход мыслей в то самое мгновение, когда день уступает место ночи.

— Мы удерживаем двух руми. Они явились сюда, чтобы осквернить нашу землю. За это их накажут.

— Один из них мой брат. Он прибыл с миром.

— Что тебе до него?

— Друг это тот, кто откроет тебе дверь в любой час, какова бы ни была твоя печаль. Он берёт твой посох и приглашает к своему костру. Слова излишни, ибо он — это ты, а ты — это он. Бог одинаково озаряет лица друзей и братьев. Я вижу образ такого друга. Я чувствую его отсутствие, как однорукий человек ощущает боль там, где когда-то была потерянная им рука. Эта боль сжигает меня. Она пронзает меня, но я бессилен что-либо сделать, чтобы избавиться от неё, ведь руки больше нет. Сейчас это всего лишь мираж, память о котором пожирает меня день и ночь. Но я не крал твоё. Почему ты хочешь отсечь мою руку?

— Мираж, который тебе чудится, — отражение твоей мысли, это образ воспоминания, которое ты хотел бы пережить заново, но оно исчезло в тумане уходящего времени. Также как любая вещь не может иметь двух образов, ты не можешь прожить две жизни, заставляя проснуться свои воспоминания. Пусть дыхание Аллаха вернёт тебя на страницу, написанную задолго до того, как мать родила тебя, ибо наши глаза следят за тобой с момента твоего появления на земле. Ты учишь наш язык. Ты не относишься с презрением, как большинство людей твоей расы, к нашим обычаям. Твои слова — слова святого. Твой брат свободен.

По его знаку два туарега поднимаются и исчезают. Через несколько минут они возвращаются. С ними Марсель.

— Тонио! Чёрт побери!

Он потерял свою куртку пилота. Его рубашка и брюки — одно сплошное грязное пятно, замаранное жиром и мазутом. На шее ещё болтаются очки, на ногах — знаменитые сапоги, которые он не хотел выбросить, несмотря на град насмешек.

— Тебе пришлось хорошенько оплатить небольшие каникулы в глубине Сахары за счёт нашей Воздушной почты, осталось лишь придумать и рассказать истории, которые приведут в восторг почтовых барышень, подслушивающих твои телефонные разговоры! Но одно мне ясно — ты сохранил свои сапоги!

— А, чёрт, они же украли их у меня, а теперь вот вернули. А Серр здесь? Они разлучили нас. Когда я видел его в последний раз, он был привязан к вьючному верблюду.

Настала очередь говорить человеку племени Кел Рела, сидевшего справа от старого мудреца.

— Сказано: верующий выберет между освобождением и выкупом за своих пленников[26], добрый человек отдаст своё добро и выкупит пленников[27]. Для твоего брата мы выбрали свободу. Второй руми утверждал, что он друг твоего президента. Ты ведь знаешь наш язык и наши обычаи, ты поймёшь, что мы не хотим обидеть твоего президента, недооценив твоего друга. Я дам тебе знать цену, которую следует заплатить, чтобы твой президент возрадовался, увидев своего такого дорогого друга рядом с ним.

— Но этот руми не причинил тебе никакого ущерба! К чему было захватывать его и удерживать в плену?

— Судьбе этого руми было угодно, чтобы он стал другом вашего президента. Ему и действовать по судьбе — заплатить нам выкуп, если он хочет, чтобы мир воцарился между нашими народами.

— Если всё суждено, никому из людей не избежать своей судьбы, никто не может отвечать за действия, которые он не мог не совершить, ибо это — судьба.

— Судьба судьбой, но именно человек должен выбрать цвет чернил, которыми будут написаны слова.

Марсель молчал.

— Возможно, я смогу внести за него выкуп? — снова вступает Антуан.

— Не думаю, что в твоём самолёте найдётся достаточно места, чтобы привезти нам выкуп. Мы уважаем вашего президента, а потому не хотели бы обидеть его, запросив слишком малый выкуп. Ни в коем случае мы не хотим, чтобы ты обвинил нас в неуважении к президенту. Тысяча ружей и тысяча верблюдов, вот, пожалуй, цена, достойная славы твоего президента.

Антуан ошеломлен.

— Но что такое мог рассказать Серр, чтобы выкуп за него стал таким чудовищным?

— Он утверждал, что был другом Гастона Думерга, надеясь, что это произведёт на них впечатление, и мы будем немедленно освобождены!

— Ну и сволочь! Никогда мы не сможем собрать такой выкуп. Никогда в Министерстве по делам туземного населения не согласятся с тем, чтобы столько ружей и верблюдов оказались в руках племени, которое тут же воспользовалось бы ими, чтобы напасть на нас!

— Этот идиот не выдержит в одиночку здесь, в глубине Сахары. Я должен остаться с ним. Чёрт возьми, это меня бесит, здорово бесит, но нужно, чтобы я остался с ним!

— Подумай. Ты рискуешь остаться в плену надолго.

— Как вино в бутылке!

И оба хохочут.

Их смех разрядил напряжение, которое всё время нарастало в палатке. Без видимой причины рассмеялись и все туареги, один за другим. Широкая улыбка озарила лицо старого мудреца, ещё более подчеркнув его полную безмятежность прекрасным мазком человечности. Противный горбатенький воин колеблется несколько мгновений, боясь нарушить всеобщее веселье. В конце концов, он поддаётся и, в свою очередь, начинает смеяться. Негритёнок, испуганный этим непривычным шумом, просовывает голову в палатку и тоже смеётся, чем тут же вызывает гнев у ближайшего к нему туарега. Плётка рассекает воздух и вот-вот обрушится на череп негритёнка, который тут же исчезает.