Барабанные палочки - Боссарт Алла - Страница 4

Андрей с колотящимся сердцем целится в затылок медведице, понимая, что должен уложить ее с первого выстрела, не задев ребят. Он хорошо помнит, что у гиганта есть всего три точки, куда можно стрелять наверняка: бабья левая подмышка и глаза. Два близко посаженных глаза на узкой морде. И при этом не задеть ребят. То есть как раз спасти их, понятно? А не задеть, едрена мать, в придачу раздразнив зверя какой-нибудь пустяковой раной!

Пацан падает и, подвывая, на заднице отползает от ручья. Психовая же девка весело и даже счастливо смеется, валится с медвежонком в ручей и там тискает, чешет, щекочет, как щенка. Медведица медленно подходит к этой сладкой парочке и ужасно, жутко медленно заносит лапу…

Андрюха зажмуривается, а когда приоткрывает один глаз, то решает, что вот, наконец, и достала «белочка», хотя за последние три дня он выпил не больше полбутылки — с егерем.

Медведица мирно лежит на боку и только что не мурлычет, медвежонок, прижавшись к ее животу, сладко чмокает, а девочка, словно нимфа ручья, вся мокрая, свернулась калачиком в густой шерсти медведицыного брюха и гладит его, что материнскую грудь.

Потом медведи ушли, а паренек, икая от истерики, как-то дремотно, обморочно пытался бить девочку по щекам, по рукам, по голове.

— Нишкни, нишкни, Колюня, — ласково ловила его руки Юля. — Она б меня нипочем не тронула, точно тебе говорю…

— С чего ты взяла? — хрипло спросил Андрюха, выходя из своего укрытия на ватных ногах и с дергающимся ртом. — С чего ты взяла, чертова дура?!

— А вы кто? — Юля испуганно спряталась за Кольку.

— Я человек, — сказал Андрюха подобно Сатину. — Человек, поняла, чума, а не медведь! Не-мед-ведь!

— А чо с ружьем? На медведей нет охоты, — строго сказала Юляша.

— Поучи-ка, без сопливых скользко. Твою мать! А если б она разорвала тебя нахер?!

— А вы, пожалуйста, не ругайтесь! — Юля вышла вперед, велев Кольке: — Иди, попей вон водички. И набери, а то придем с пустыми ведрами, как дураки.

— Братан твой, колдунья? — усмехнулся Андрюха.

— Не… — смягчилась наконец Юляша. — Колька это. Дружок с училища. А я не колдунья, не думайте. Просто…

— Послушный какой. Тебя все так слушаются или только медведи и Колька?

Юля засмеялась.

— А вы охотник, ага? В сторожке живете? А мы там недалеко с палатками. Приходите к нам. По дыму найдете, ага? А я — Юля. А вы?

— Приду, — сказал Андрей. — Чаем напоите?

— Гостям завсегда рады, — с неожиданной солидностью подал от ручья голос Николай.

На тринадцать человек, включая Игнатьича, имелось четыре палатки и столько же спальных мешков. В первую ночевку разбились по трое, мешки — девочкам, и палатку им на четверых. Пятая, Юлька, от спального места отказалась, захотела дежурить у костра. Коля вызвался напарником. Кто бы сомневался.

Впрочем, первую ночь на свободе никто спать не собирался. Глуховатый звон рюкзаков Анатолий Игнатьевич засек еще на пароме.

Парни, косясь на мастера, достали поначалу бутылки три портвейна.

— Вот это ты зря, — сказал Игнатьич совсем взрослому против остальных дембелю и, можно сказать, переростку Васе Хромову, которого вообще брать не хотел, зная общую бедовость хромовского семейства плюс опасная разница в возрасте с пацанами, причем отнюдь не в пользу Васиного ума.

— А чо такого-то! — сразу залупился тот. — Я рабочий человек, имею право!

Игнатьич правильно оценивал — с Васькой ему, если что, не совладать. Четырем сочащимся дурам, что хохотали сейчас в звездной ночи от Васиных армейских прибауток, очень скоро понадобится защита — от него же, пьяного, застоявшегося в стойле стройбата бугая. На пацанов, стремительно набирающих градус воли и крепкого шмурдяка, надежда слабая. Нервничал пожилой Игнатьич. Незаметно положил под правую (целую) руку ружье.

Юльке тоже было тревожно — по другой, правда, причине. Не нравилось ей ружье в траве. Разбуженная воплями у костра, гитарой, дико блеющей в Васиных лапах, самим огнем, с треском жрущим воткнутую вертикально сухую елку, — медведица бродила пока еще далеко. И Юлька изо всех сил старалась дать ей знак, чтоб шла прочь, что Игнатьич не промажет: давай, топай отсюдова, мамочка, золотая-дорогая, топай к своему мишутке, не трещи, миленькая…

Придвинулась поближе к мастеру, положила холодную ладошку на трехпалую клешню.

— Анатолий Игнатьич, — шепнула, — а зачем ружье? Звери ж к огню не подходят?

— Я другого зверя опасаюсь, Юляша… Поняла меня?

И зверь этот, будто его позвали, немедленно за их спинами вырос.

— Тихо, Маша, я — Дубровский! — сообщил Васька мастеру под общий смех и вдруг гаркнул в самое ухо: — Отбой!

Анатолий Игнатьевич нашарил ружье, но здоровенный сапог больно наступил ему на руку, и Василий Хромов скомандовал в темноту:

— Вяжи старшого!

Пятеро пьяных и совершенно очумевших мальчишек повисли на сидящем мастере, легко повалили набок, замотали ноги, заломили за спину и связали руки. Василий же тем временем, весело покрикивая: «Хенде хох, мои цыплятки!», попер с ружьем на девок. Четыре дуры от страшной бредовости происходящего моментально протрезвели, сбились в кучу и с блеянием отступали к палатке, причем толстая Колупаева пятилась на четвереньках.

Колька с пацанами, не разбирая в темноте, куда и кого лупят, катались по траве, по-мужичьи хакая, по-детски всхлипывая и по-черному матерясь.

Андрюха с парой банок вареной сгущенки к чаю шел, как приглашали, «на дым» и попал в самый разгар веселья. Юльке отмахнул, чтоб развязывала Игнатьича, над пацанами пальнул в воздух, отчего клубок немедленно рассыпался, а Васька на выстрел и крик «Брось, сука, пушку!» обернулся, но не успел моргнуть, как «пушка» была выбита из его неверных рук, а сам он валялся с мордой, разбитой столь грамотно, будто над ним работала пара следователей одновременно или трое старших братьев посменно.

— Что ж вы, господин учитель, всякую шваль в лес берете? Не кабак. — Андрюха наблюдал, как Игнатьич в благодарность наливает ему спирта. — Вы не против, бутылочку я временно конфискую? И у господ гимназистов тоже. Вы когда возвращаетесь? Вот я провожать приду и отдам. Лежа-ать! — заорал он, заметив, что Василий корячится с целью встать. — В общем, Анатолий Игнатьич, до утра я тут побуду… А этого мудака, с вашего позволения, завтра лично посажу… Не плачь, горилла! На паром, на паром посажу и в город отправлю. Чтоб воздух не портил.

Вскоре компания, включая Кольку, в присутствии классного лесного мужика спокойного за подругу, от стыда расползлась по палаткам зализывать раны. У костра остались трое. Андрюха достал из рюкзачка какой-то толстый корешок, вынул ножичек — и в несколько точных движений вырезал медведицу с медвежонком на спине.

— Ой, — Юлька выпучила свои совиные глазищи до размера небольших подсолнухов, — точно как моя, ага? — И глянув искоса на Игнатьича, заткнула себе рот обеими ладошками.

— Да ты мастер! — Игнатьич с уважением пошевелил бровями. — Учился где или так?

— Да всяко бывало… — Андрюха протянул фигурку Юле, а благодарному Игнатьичу свою кружку. — Давай, Толян, еще по чуть-чуть. Снимем стресс.

Из палаток неслись храп, неразборчивая ругань пацанов и придушенный смех до отчаяния глупых девок.

Вскоре, по-щенячьи свернувшись на одеяле рядом с надежными дядьками, в надежном лесу, под надежным небом, у надежного огня, зажав в кулаке надежную мать-медведицу, уснула Юляша.

Скульптор Андрей Филин растянулся на просушенной и проветренной за лето, теплой, укрытой длинными иглами и мхом земле и глядел на звезды, среди которых различал только Полярную поблизости от двух популярных ковшей, неизвестно почему зовущихся «медведицами». Задумчиво спросил:

— Скажи-ка, дядя, а ты хорошо вообще знаешь своих этих… бойцов?

Анатолий Игнатьич прикрыл спящую Юльку телогрейкой. Пожал плечами:

— Ну дак… Всё ж на глазах. Знам, как не знать…

— А вот ты знаешь, что эта девочка, Юля эта вот — что она со зверьем общается… Ну как своя, будто сама зверек?