Аквилон. Маг воды. Том 6 (СИ) - Токсик Саша - Страница 1

— Левее бери! Левее, говорю! Куда ты её тащишь, в стену воткнуть хочешь?

Голос Волнова разносился по холлу, и грузчик на стремянке послушно сдвинул картину влево. Старый лодочник орал во все горло, и его седые усы топорщились от усердия.

Я стоял у камина и смотрел на портрет родителей, который грузчики повесили над каминной полкой всего час назад. Отец на полотне чуть наклонил голову, словно прислушивался к чему-то за пределами рамы, а мать положила руку ему на плечо и улыбалась той мягкой улыбкой, которую я видел только на этой картине и которую не помнил в жизни.

Странное это было чувство. Я прожил больше тысячи лет в прошлом воплощении, создавал артефакты, способные сокрушать крепости, и командовал армиями магов, а сейчас стоял в доме людей, с которыми ощущал удивительное родство, хотя раньше никогда их не видел.

В холле пахло пылью и свежим деревом от распакованных ящиков. Свет из высоких окон падал на паркет из морёного дуба, и в этом свете танцевали пылинки, поднятые суетой переезда.

Волнов удовлетворённо крякнул, когда очередная картина наконец заняла своё место на стене. Двое других рабочих в этот момент протискивались через дверной проём с тяжёлым креслом, обитым синим бархатом, стараясь не порвать его о косяки.

У стены громоздились ещё несколько ящиков с пожитками, которые Лазурины заботливо упаковали, чтобы увезти с собой.

Движение у лестницы привлекло моё внимание.

Там стоял человек, которого я раньше видел среди прислуги Лазуриных, когда мы только приехали в усадьбу. Крупный мужчина в простой рабочей одежде, потёртой на локтях, но чистой, с руками, которые больше подошли бы кузнецу или камнетёсу, чем домашнему слуге.

Он стоял над ящиком, который двое грузчиков минуту назад волокли вдвоём и в конце концов бросили, чтобы передохнуть.

Мужчина присел, ухватил ящик за нижние края, крякнул и поднял его одним плавным движением, прижав к животу. Грузчики оторопело проводили его взглядами, когда он понёс свою ношу к лестнице, ведущей на второй этаж, и поднимался по ступеням так, словно нёс не тяжеленный сундук с книгами, а корзину с бельём.

Это было любопытно. Остальные слуги Лазуриных сбежали, едва узнали о смене владельца. А этот человек остался и работал так, будто ничего не изменилось.

Я повернул голову и заметил вторую фигуру.

Молодая девушка в тёмном платье с белым передником лавировала между грузчиками и сметала пыль с вещей, которые те устанавливали на прежние места.

Она двигалась осторожно, почти крадучись, и то и дело замирала, словно ожидала, что кто-нибудь заметит её и прогонит.

На вид ей было лет восемнадцать, худенькая, с тонкими запястьями и светлыми волосами, заплетёнными в простую косу.

Я жестом подозвал их обоих.

Мужчина двинулся ко мне первым. Он как раз спустился с пустыми руками, готовый взяться за следующий ящик, но остановился, когда увидел мой знак. На его лице ничего не отразилось, словно оно было вырезано из дерева, но он сразу направился ко мне, и походка его была как у человека, который привык подчиняться без лишних вопросов. Остановился в трёх шагах, выпрямился и замер, глядя куда-то поверх моего плеча.

Девушка подошла следом, и её щёки горели таким ярким румянцем, что я на мгновение подумал, не заболела ли она. Она вертела в руках метёлку, переступала с ноги на ногу и смотрела в пол, не решаясь поднять глаза.

— Почему вы не ушли с остальными? — спросил я.

Девушка открыла рот, оглядываясь на мужчину, словно ища у него поддержки.

— Мы… нас взяли недавно совсем, — начала она тихим голосом. — Месяц только работаем. Это мой дядя, Гаврила, а я Нюта, то есть Анна, но меня все Нютой зовут с детства. Мы из деревни приехали, работу искали, а нигде не брали, потому что без рекомендаций никому не нужны, а у нас рекомендаций не было, потому что мы раньше нигде не служили, только в деревне жили, а там служить негде, там все сами работают…

Она запнулась, набрала воздуха и продолжила ещё быстрее, словно боялась, что я её перебью:

— А потом Лазурины нас взяли, потому что им дёшево надо было, они мало платили, но хоть кормили и угол давали, а теперь если вы нас прогоните, нам идти некуда, совсем некуда, на улицу только, и дядя молчит, потому что он всегда молчит, он не умеет просить, но я умею, я прошу вас, дайте нам шанс, мы будем хорошо работать, честно работать, только не выгоняйте, пожалуйста!

К концу этой речи голос её дрожал так сильно, что последние слова она почти прошептала, а в глазах стояли слёзы, готовые пролиться в любую секунду.

Слуги мне были нужны, это было очевидно. Дом большой, работы много, а я не собирался сам топить печи и мыть полы. Эти двое не сбежали с остальными, что говорило либо об их отчаянном положении, либо о чём-то похожем на порядочность. Скорее первое, но и это годилось.

— Можете остаться, — сказал я.

Нюта вскинула голову, и лицо её просветлело. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, и я увидел, как первая слеза скатилась по её щеке. Но это уже была слеза облегчения, а не страха.

— Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо вам, мы будем стараться, честное слово, вы не пожалеете!

Гаврила не сказал ничего, но он медленно наклонил голову в молчаливом поклоне, и в этом простом жесте было больше достоинства, чем во всех изысканных реверансах придворных, которых я навидался в прошлой жизни.

— Нюта, — я указал в сторону арки, ведущей к кухне, — приготовь чай. Надеюсь, ты с этим справишься.

— Да, конечно, сейчас, сразу! — она подхватила юбку и почти побежала в указанном направлении, всё ещё прижимая к груди метёлку.

Гаврила проводил её взглядом, потом повернулся ко мне, коротко кивнул и пошёл обратно к ящикам. Очередной сундук он подхватил с пола с такой лёгкостью, будто тот был набит пухом, а не книгами, и понёс к лестнице своей неторопливой, основательной походкой.

Надёжный работник, подумал я, глядя ему вслед. Молчаливый, сильный, без лишних вопросов и жалоб. Таких ценили в любую эпоху, и если он окажется ещё и честным, то мне повезло найти его.

Время шло, и грузчики постепенно заканчивали свою работу. Волнов уже охрип от команд и теперь только показывал руками, куда что ставить, а грузчики кивали и делали всё сами, понимая, что спорить с бывшим боцманом выйдет себе дороже.

Дзинь!

Со стороны кухни, донёсся резкий звон.

Это был безошибочно узнаваемый звук посуды, разбившейся о каменный пол.

Нюта сидела на коленях посреди кухни, а вокруг неё по каменному полу растеклась лужа воды и разлетелись осколки розового фарфора. Она подняла на нас заплаканное лицо, и губы её задрожали.

— Я не нарочно, — выдохнула она голосом, который срывался на всхлипы. — Она выскользнула, я держала, а она выскользнула, я отработаю, только не выгоняйте, пожалуйста!

В кухне пахло кислым молоком, которое кто-то забыл вылить, и старой сажей из печи. Свет из высоких окон, выходящих на озеро, играл бликами на медной посуде, развешанной вдоль стен, и на мокром полу вокруг девушки.

Я перевёл взгляд на осколки. Фарфор, густо-розовый, как дешёвые леденцы на ярмарке, и по этому розовому фону разбросаны аляповатые цветочки. На уцелевших чашках, стоявших на подносе рядом с чайником, я увидел тот же рисунок.

Надя тоже смотрела на осколки с изумлением.

— Ужасно, — произнесла она.

Нюта вздрогнула так, будто её ударили, и слёзы полились сильнее.

— Простите, простите, я знаю, что ужасно, я такая неуклюжая!

Надя моргнула и посмотрела на девушку с искренним недоумением.

— Что? Нет, я про сервиз. Посмотри на эти цветочки. Кто вообще покупает такое?

Она присела на корточки рядом с осколками и подняла один, разглядывая его так, как разглядывала бы особенно вредную бациллу в микроскоп.

— Аляпистый рисунок, дешёвая глазурь, — она перечисляла тоном врача, который ставит диагноз. — Если бы ты разбила весь этот сервиз, ты бы оказала дому услугу.