Владетель (СИ) - Посняков Андрей - Страница 48

Отъехали от города и ветер и в самом деле стих.

Первые две версты дались легко. Дорога была еще чистой, санный след заметен лишь наполовину, но видимость оставалась сносной. Я оглянулся на город, который начал таять за снежной пеленой, и поймал себя на мысли, что не хочу уезжать. Что хочу вернуться на ту квартиру, постучать в дверь, увидеть ее снова. Увидеть её — и сказать то, что не сказал.

«Не смей, — сказал я себе. — Ты туда не за этим приехал».

Митька что-то крикнул, и я отвлекся на дорогу. Впереди, в низине, начало темнеть. Ветер вновь поднялся, стал сильнее, завывал в кронах сосен, срывая с них шапки снега и швыряя их в сани.

— Ну и погодка, — проворчал Митька, кутаясь в воротник. — Не к добру.

— Не каркай, — отозвался Еремей. — До Рыжей пади доедем — там утихнет.

Но не утихло.

За Рыжей падью началось то, что в этих краях называли «белой мглой». Метель обрушилась сразу, без всяких прелюдий. Ветер взвыл так, что лошади шарахнулись в стороны, и Митька с трудом удержал их.

— Держитесь! — крикнул он, натягивая вожжи. — Не вижу дороги!

Я вцепился в борт саней. Снег полетел в лицо. Видимость упала до нуля — в пяти шагах ничего не было видно, только белая крутящаяся стена.

— Возвращаемся? — крикнул Еремей, пригибаясь от ветра.

— Некуда! — рявкнул Митька. — Сейчас обратно — ещё хуже замело!

— Тогда куда⁈

Я привстал, вглядываясь в снежную кашу. Где-то там, впереди, должен был быть лес. Деревья, хоть какая-то защита от ветра.

— В лес, — сказал я, перекрывая вой метели. — Держи левее! Там сосняк должен быть!

Митька молча дернул вожжи, и сани покатили влево, медленно, тяжело, пробиваясь через сугробы, которые намело за считанные минуты. Лошади шли с трудом, храпели, увязая по брюхо в снегу.

Ветер швырял в нас колючие струи, и мороз становился таким, что дышать становилось больно. Я чувствовал, как нога начинает звенеть от холода, как мышцы стягиваются, и в который раз выругался про себя.

«Ещё не хватало, чтобы я здесь околел».

Сани врезались в ствол — глухо, с треском. Лошади заржали, рванули, но Митька удержал их.

— Приехали, — выдохнул он, спрыгивая в снег. — Лес.

Мы забрались глубже, под защиту сосен. Здесь ветер был не таким сильным, но снег все равно валил — не косо, а почти вертикально, засыпая все вокруг. Митька и Еремей начали распрягать лошадей, набрасывать на них попоны, чтобы не замерзли.

Я выбрался из саней, нащупал под ногами твердое. Снегу было по колено. Вокруг — только сосны, снег и белая, беззвучная пустота. Метель накрыла нас полностью.

— Не видно ничего, — сказал я, обращаясь скорее к себе. — Ни дороги, ни неба.

— Ни хрена не видно, — подтвердил Еремей, стряхивая снег с шапки. — Надо ждать, пока переметет.

Я не стал спорить. Мы развели костер — с трудом, потому что дрова были сырыми, но кое-как получилось. Уселись вокруг огня, вглядываясь в стену снега. Лошади стояли рядом, прижавшись друг к другу, и иногда вздрагивали от порывов ветра.

— Метель до утра не уймется, — совсем тихо вдруг произнес Митька, вглядываясь в снег.

— До утра… — эхом повторил Еремей. — До утра мы не протянем — околеем.

И словно в подтверждение его слов над нашими головами протяжно завыло.

Вой раздался снова.

Я замер, прислушиваясь. Звук шёл откуда-то из-за деревьев, с той стороны, где дорога окончательно растворилась в белой пелене. Он был низким, глухим, тягучим — совсем не похожим на волчий. По крайней мере, мне хотелось в это верить.

— Слышите? — спросил я, не оборачиваясь.

Еремей уже держал ружьё наготове, пальцы сжимали цевьё, и лицо его, ещё недавно согретое теплом костра, снова побелело.

— Слышу, — ответил он сипло.

Митька сидел неподвижно, привалившись спиной к стволу. Он не доставал оружия, но я видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки сжатых кулаков.

— Это волк? — спросил я, хотя сам знал ответ.

— Не, — покачал головой Еремей. — Волки так не воют. Волки воют высоко, далеко слышно. А это… — он запнулся, прислушиваясь. — Это ниже. Как будто из-под земли.

— Или из скал, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Наверняка ветер в расщелине. Или в ущелье. Звук усиливается метелью, кажется, что он рядом.

Еремей посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой.

— Я в тайге вырос, Александр Андреевич, — тихо, но твёрдо сказал он. — Я знаю, как ветер воет в камнях. Такой звук — он не от ветра.

— И что же это?

— Ничего хорошего, — Еремей опустил ружьё, но руки не убрал. — Мертвые.

— Опять ты сказки свои начинаешь? — не выдержал Митька. — Я тебя сейчас по голове ударю!

— За что это по голове⁈

— А зачем жути нагоняешь?

— Не нагоняю! Как есть говорю.

— Ну какие мертвые, ей-богу? — фыркнул Митька.

— А такие! Которые вот так же, как мы с дороги в метель сбиваются и замерзают. Души их по полям ходят, дорогу назад ищут. И пока ты мертвеца не похоронишь как полагается, крест не поставишь, будет его душа ходить во вьюгу и людей других искать, чтобы собой, в холод утащить.

— Покрестить бы тебя, дурака, — сплюнул Митька, — чтобы у тебя в голове вот эта чепуха выветрилась. Да в святую воду окунуть, в прорубь. Да на подольше окунуть, чтобы знал, собака, как панику сеять.

— Я не сею…

Вой повторился. На этот раз он был длиннее, словно тот, кто издавал его, набирал воздух, чтобы кричать дольше.

Митька вдруг вскочил, сбросил с плеча ружьё.

— Я схожу, — сказал он, шагнув в сторону леса. — Проверю.

— Стой, — я схватил его за рукав. — Нельзя разбредаться в метель. Отойдёшь на десять шагов — потеряешь нас. А потом будешь кружить, пока не упадёшь.

— Но если там кто-то есть? — Митька повернулся ко мне, и в его глазах я увидел страх. Не панику — именно страх. Тот, который не даёт сидеть на месте.

— Если там кто-то есть, — сказал я, — он уже знает, что мы здесь — свет от костра увидел. Нужно будет — придет.

Митька кивнул, вновь сел на свое место.

Там, за пределами костра, всё так же стояла белая, неподвижная стена снега. Вой затих, и наступила та странная, звенящая тишина, которая бывает только в лесу после грозы или метели. Когда воздух становится тяжёлым и кажется, что он давит на уши.

— Кончилось? — буркнул Еремей, выглядывая из укрытия.

Вот ведь…

И не успел договорить, как резкий порыв ветра швырнул ему в лицо ком снега.

— Черти тебя дери!

Митька рассмеялся:

— Что, мертвые играю в снежки?

— Да ну тебя!

— Садитесь, — сказал я парню. — Ждём. Если кто-то или что-то придёт — встретим. А гоняться за призраками в такую погоду — это верная смерть.

Еремей, помедлив, опустился на снег, положил ружьё рядом с собой.

Костер горел плохо.

Дрова, которые мы наскребли из-под снега, были сырыми. Они горели нехотя, шипели, дымили, изредка вспыхивали жалкими, белыми языками пламени, которые тут же гасли. Тепла от них было ровно столько, чтобы не дать рукам заледенеть окончательно.

— Не тянет, — сказал Еремей, глядя на огонь. — Совсем не тянет.

Я сидел ближе всех к костру, но всё равно чувствовал, как холод подбирается к ногам, к спине. Ветер, затихший было на час, снова набирал силу. Сначала он просто шевелил ветки, потом начал срывать с сосен снежные шапки, и они падали вниз тяжелыми, глухими комьями. А потом он завыл — не так, как тот, загадочный вой из леса, а по-другому, пронзительно и зло, как живое существо.

Снег летел почти горизонтально, забиваясь за воротник. Я прикрылся рукавицей, но это почти не помогло. Метель не унималась, становясь сильнее, и костёр начал гаснуть на глазах.

— Дрова кончаются, — сказал Митька, кивая на кучку веток, которые мы натаскали. — И они сырые. Ещё час — и мы без огня.

Лошади, стоявшие рядом, начали беспокоиться. Одна из них, гнедая, вдруг заржала, встала на дыбы, едва не сорвав привязь. Еремей подскочил, схватил её под уздцы, что-то зашептал на ухо, но она продолжала дрожать и бить копытами.