Владетель (СИ) - Посняков Андрей - Страница 40

— Так! Полиция! Живо все встали кругом, — подойдя, деловито распорядился урядник. — Эвон, под фонарями,

Дождавшись, когда возницы исполнили приказание, Прянишников вытащил фотографию:

— Энтого кто-то видал здесь? Где, когда? Живо вспоминать! Да смотрите у меня! Не вспомните, сейчас же и номера, и разрешения на извоз проверим! Мало ли у кого просрочено?

А ведь ловок, шельма! Вот вам и бюрократ — «кабы чего не вышло»! Как он лихо всех замотивировал… Разрешение на частный извоз, это вам не хухры-мухры! Это можно проверку на пару недель свободно заволокитить. А жить мужичкам на что? Семьи кормить?

Вот и вспомнили… Сначала один. Потому еще несколько…

— Да видали, подъезжал такой! Сани у него еще такие… с фонарями.

— С керосиновыми? Свечными?

— Не! С карбидными. Видать, денег хватат!

— Он, видать, извозчика дожидался… На ем осанистый такой купчина приехал! В шубе!

— И с ним — две шмары разодетые!

— Не-е! Одна — шмара, а другая — гимназисточка. В черном таком полушубке. Ну, из собачин…

— Хо, гимназисточка? Да гимназисточки щас хуже шмар!

— Вот они в эти сани и пересели. Где тот мужик, что на карточке…

— Купчина еще кричал — в «Савой» поедем! Мол, надоело здесь.

— А девки поддакивали — в «Савой», дак в «Савой»!

— Токмо поехали они не в «Савой»… — вдруг протянул длинный тощий парень — явно не «лихач», а дешевый деревенский «ванька».

— С чего там так считаешь, голубчик? — Прянишников тот час насторожился.

Я тоже навострил уши…

— Да потому, что они про Читинский тракт спрашивали! Мол, не занесло ли?

Читинский тракт… По льду, в нашу строну.

— Там, верстах в семи, направо повертка… Баевская заимка, верно, знаете. Ране постоялый двор был… Баня, терема… опять же — ресторация!

К заимке мы подъехали на двух экипажах. Полицейская карета и наши розвальни. Принять участие в поимке опаснейшего душегуба Прянишников нам не препятствовал. Тем более, народу-то с ним было маловато — всего-то четверо. Нет, взять варнака и такими силами можно… А что, если он там не один? Если — целая шайка? Тогда любой человек на счету.

Судя по огням в окнах, на заимке еще не спали. Пиликала гармонь, доносились развеселые вопли.

— Гуляют! — усмехнулся Хватов. — Думаете, обе барышни там?

— Полагаю, да, — я хмуро кивнул и поежился. — Хорошо бы первым делом их увезти бы.

— Увезем! — вытащив револьвер, Базиль потеребил заиндевевшие усы.

Первой въехала во двор полицейская карета. Сразу за ней — мы. Стоявший на высоком крыльце осанистый бородач в дорогой синей визитке при виде полиции тот час же бросился в дом… вернее сказать — в хоромы!

Далеко не убежал — полицейские оказались быстрее. Схватили прямо в зале, почти что пустой. Там и мы с Базилем и Рино уселись. На лавку за большим длинным столом.

Тут же, в зале, вдруг возник плечистый мужчина с широким лицом, обрамленным густой темной бородою с заметной проседью.

— Баев, Алексей Ильич. Что угодно господам полицейским?

— Угодно проверить здесь все, — с недоброй усмешкою заявил Прянишников. — Это кто?

Он указал на задержанного.

— Постоялец, — пожал плечами Баев. — А как зовут — не помню. Много их тут бывает. Этот вот недавно… Кучер еще с ним и девицы… Я не препятствую. Чего ж!

Не выдержав, я вскочил с лавки и схватил «купца» за грудки:

— Барышни где?

— Так… там… — кивнув куда-то вверх, испуганно отозвался тот. — В покоях.

Я вытащил револьвер:

— Веди! Живо!

Да уж… Учитывая репутацию Ваньки Коросты, медлить было нельзя!

Все мы — я, Базиль и полицейские — следом за купцом поднялись на второй этаж… Хозяин, Баев, светил позади свечкой.

Чья-то тень проскочила мимо и, оттолкнув лже-купца, ринулась по лестнице вниз.

— Стоять! — закричал урядник. — Это — Короста! За ним! Скорее! Эх… не упустить!

Черт с ним, с Коростой…

Я взял купчину за шиворот:

— Так где?

— Эвон… — тот кивнул на дверь.

Я распахнул, ворвался…

Обе девушки — слава Богу, живые! — сидели на кровати. Лица их казались бледными даже в свете керосиновой лампы…

Напротив, за столом, спиной к двери расположился какой-то мужчина в синем казачьем чекмене…

— Дядя Саша! Беги! — завидев меня, крикнула Пелагея.

Сидевший за столом обернулся…

Дьяков! Чертов есаул!

— А, господин Громов? — тонкие губы есаула скривились в зловещей ухмылке. — Ну, вот и свиделись… И не тычьте мне револьверами! Лучше сложите оружие и посмотрите в окно… И вы тоже, господин Хватов. Видите во дворе моих казачков? Их там две дюжины. Это вам не цирк!

— Ты думаешь, я приехал один? — спросил я.

Дьяков усмехнулся.

— С тобой только двое. И три полицейских внизу. Против моих двадцати.

— Ты забыл про Рино, — сказал я. — Который ускакал за подмогой час назад. Скоро тут будет толпа.

Я блефовал, но иного выбора у меня не было.

Лицо есаула дрогнуло. Всего на секунду. Потом он снова усмехнулся — но усмешка вышла натянутой, будто маска, которая вот-вот треснет.

— Брешешь.

— Проверь.

Дьяков побледнел. Пальцы его, лежавшие на эфесе шашки, побелели.

— Врёшь, Громов, — повторил он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Не мог ты послать. Не успел бы.

— А я и не посылал, — сказал я. — Рино уехал в город, за подмогой, ещё до того, как мы сюда приехали. Потому что я предполагал, что ты здесь будешь. Или не ты — так твои люди. Так что я заранее подсуетился.

Дьяков не ответил. Пристально посмотрел на меня. В его глазах — маленьких, глубоко посаженных — что-то менялось. Злоба уступала место чему-то другому. Страху?

— А ты, Громов, не так прост, как я думал, — тихо сказал он. — Я тебя за купца держал. За торгаша. Который бумажки только умеет подписывать да мужиков считать. А ты… — он помолчал, — воюешь. И воюешь умело.

— Я не воюю, — ответил я. — А просто защищаюсь.

— Защищаешься? — Дьяков шагнул ко мне. Базиль напрягся, но я поднял руку — не лезь. — Ты, Громов, на чужой земле встал. На казачьей. На нашей. И называешь это «защитой»?

«Ага, знакомый типаж, — улыбнулся я. — Корпоративный рейдер из девятнадцатого века!»

— Земля — казённая. Я её арендовал по закону.

— Закон! — Есаул сплюнул. — Закон для вас, для пришлых, писали. Чтоб нашу землю расхватывали. А мы, казаки, здесь веками живём. Мои деды здесь границу стерегли, от хунхузов и маньчжуров берегли. Кровью землю поливали. А теперь приходит какой-то купчишка, бумажку показывает — и всё, земля его? Не по-людски это, Громов. Не по-божески.

— А нападать на мой прииск, жечь штабеля, подсылать убийц — это по-божески? — спросил я. — Девок воровать, в заимке держать — это по-казачьи?

Дьяков дёрнулся, будто я ударил его. Лицо исказилось.

— Девки сами пришли, — сказал он глухо. — Я их не крал. А Короста… Короста — наймит. Я его не за убийство нанимал, за другое. Что он там учудил — без меня.

— Ты за всё в ответе, — сказал я. — Ты — старший.

— Старший, — горько усмехнулся Дьяков. — Старший, который ничего не может. Который смотрит, как его станицу разоряют, как мужики из губернии приезжают и лучшие земли забирают. А ему, казаку, — жалкие клочки, где и лошадь не развернётся.

Он помолчал, потом заговорил снова — тихо, почти шёпотом.

— Ты не знаешь, Громов, каково это. Когда твою землю отдают торгашам. Когда ты должен кланяться каждому чиновнику, каждому писарю, чтобы тебе оставили кусок, на котором твои предки жили. Когда твоя станица смеётся за спиной: «Есаул наш испугался, купца боится».

Он посмотрел на меня. В глазах его горел огонь.

— А на том берегу, — он кивнул в сторону окна, — китайцы. Хунхузы. Они тоже ждут. Только и смотрят, когда мы ослабеем. Чтобы прийти и забрать всё. И что останется? Ничего. Пустое место. И никто не вспомнит, что здесь, на этом месте, казаки стояли. Сто лет стояли. Двести.