Владетель (СИ) - Посняков Андрей - Страница 16

— Я переделал, — сказал он, развязывая тесёмки. — Всё переделал. Заново.

— Переделал?

Вместо ответа он вытащил верхний лист, развернул на столе. Новый чертёж — аккуратный, чистовой, с размерами, допусками, стрелками. Не тот набросок, который мы делали наспех, а настоящий инженерный проект.

— Вот, — он ткнул пальцем в цилиндр. — Идея с пушкой на самом деле хороша. Подвело исполнение.

— Пушка была бракованной.

— Верно. Но проверить мы это не смогли. Поэтому и случилась трагедия, — Михаил на мгновение замолчал, потупив взор. — Я пересчитал толщину стенок. Если брать чугун той же марки, запас прочности должен быть не меньше пяти. А лучше — семи. Тогда даже с микротрещиной он выдержит.

— Откуда мы узнаем, есть трещина или нет? — хмуро спросил я.

Повторять то же самое у меня не было никакого желания.

Михаил поднял голову. В глазах его — усталых, красных, но светящихся — я увидел то, чего не видел с того утра: живую, настоящую мысль.

— Я придумал, — сказал он. — Вернее, вспомнил. Когда я учился в институте, старый мастер показывал. Чугун — он же как колокол. Из него и делают колокола. Понимаете?

— Пока нет, — честно ответил я.

— Ну вот смотрите, если в колоколе есть трещина, он звучит глухо. Звук об этому трещину как бы разбивается. А если целый, то звенит, ровный такой звук.

— И? К чему ты ведешь?

Михаил достал из сумки два неровных куска металла.

— Это… — догадался уже я.

— С пушки. С той самой, — хмуро ответил Михаил. — Вот этот, — он указал на правый, — без трещины. А этот, — он показал на левый, — с трещиной. Вот, ее даже видно, если присмотреться. Совсем крохотная.

Михаил привял правый осколок на веревочку, поднял. И стукнул металлическим молоточком. Раздался ровный долгий звон — дззззиннннь!

— Слышите? А теперь этот.

Михаил проделал все то же самое со вторым, куском, ударил по нему.

Дзин!

— Звон быстро угасает, — произнес я.

— Верно! Трещина глушит его. И с помощью этого приема мы сможем проверить цилиндр на микротрещины.

Михаил широко улыбнулся.

— Что скажете, Александр Андреевич?

— Скажу, что ты гений, Михаил! — ответил я.

— Восемьсот семьдесят один, восемьсот семьдесят два, восемьсот семьдесят три…

— Федот, — окликнул я парня. — Ты что там считаешь?

— Восемьсот семьдесят… четыре… удары, Александр Андреевич, удары считаю. Восемьсот семьдесят пять…

— Зачем?

— А чтобы знать, — ответил он, загибая пальцы, чтобы не сбиться. — Если выдержит тысячу — значит, надёжная.

Я глянул на Михаила, тот лишь пожал плечами.

— Не знаю откуда он это вообще взял, — шепнул парень.

— И как? — крикнул я Федоту.

— Работает. Восемьсот семьдесят… девять…

Он произнёс это с таким спокойным, весомым достоинством, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Земля круглая, вода мокрая, машина работает. Чего ещё желать?

— Восемьсот семьдесят десять… то есть, восемьсот восемьдесят…

Два дня назад Михаил перебрал весь цилиндр заново. Заказал в городе новую пушку у ушлой купчихи. Прежде чем купить проверили. Стучали молоточком, слушали звон, подолгу водил пальцами по гладкой поверхности, выискивая трещины с лупой. Осмотрели пушку со всех сторон и не один раз. Ничего не нашли. Купчиха также показала документы, что пушка была куплена на Обуховском сталелитейном заводе и никогда не использовалась, то есть была практически новой.

— Готово, — сказал Михаил, когда мы вчетвером, кряхтя, устанавливали цилиндр на место. — Теперь не подведёт.

В первый день испытаний, когда пест снова задвигался вверх и вниз, мужики стояли молча. Не кричали «ура», не хлопали по плечам. Просто смотрели. Волнительным был запуск. Кто-то украдкой поглядывал на холм, туда, где покоился Грива.

Бух. Бух. Бух.

Федот щёлкал пальцами, считая про себя. Степан стоял, скрестив руки на груди, и хмурился. Китайцы — те просто сидели на брёвнах и смотрели, как пест вколачивает в землю валун за валуном, превращая их в щебень. Так и смотрели, в скорбном молчании.

— Девятьсот девяносто семь, девятьсот девяносто восемь, девятьсот девяносто девять… тысяча! — торжественно провозгласил Федот, повернувшись к нам.

— Кажется, получилось, — сказал Михаил. — Хотя и так было понятно, до тысячного удара.

— Получилось, — согласился я. — А счет ударов будем считать динамическим испытанием.

— Так что, барин? — Федот повернулся к нам. — Выходит сладили машину?

— Сладили.

— Я все равно продолжу счет — на всякий случай.

На трехтысячном такте решили начать подкидывать под пест первое ведро плотной, слежавшейся глины с золотом. Пест ударил и глина тут же разлетелась брызгами. Ударил второй раз — превратилась в крошку. На третий — в пыль.

Степан тут же соорудил из досок что-то вроде заборчика, чтобы глину не швыряло во все стороны. Разбитые камни смотрели.

Михаил зачерпнул пригоршню, пропустил сквозь пальцы.

— Годно, — кивнул я. — Теперь на промывку. Посмотрим, сколько выйдет.

Потери оказались незначительными — не больше десяти процентов. А производительность подскочила сразу на треть. Треть, Карл!

— Вот это дело, — Степан, увидев цифры, впервые за долгое время улыбнулся. — Теперь мы и эту жилу одолеем.

Мужики потихоньку отходили. Снова зашумели в столовой. Вечером кто-то затянул песню — старую, заунывную, про вольную волюшку и далёкий дом. Несколько голосов подхватили, потом смолкли — и снова запели, уже громче.

Гриву поминали на девятый день. Степан сходил в лес, нарубил молодых берёзок — веников на баню. Потом все вместе парились, хлестали друг друга до красноты. Решников, который поначалу отказывался — боялся, что угорит, — и тот не выдержал, залез на полок.

— Веник берёзовый — он дух очищает, — сказал Иван, когда мы, красные и распаренные, сидели на крыльце. — Грива теперь чистый. Верхом на облаках скачет.

— Ты в это веришь? — спросил я.

— А ты нет? — он посмотрел на меня своими чёрными, блестящими глазами.

— Не знаю, — честно ответил я. — Хочу верить.

— Хотеть — уже половина веры, — сказал он и ушёл в темноту, оставив меня одного смотреть на звёзды.

Все-таки смерть Гривы догнала и меня. Я хотел думать, что крепок, но в какой-то момент, когда машина наша уже вовсю работала третий день и все вроде успокоились, я вдруг поймал себя на мысли, что устал. Усталость эта была не физической, но душевной. В какой-то момент даже захотелось вернуться туда, обратно, к себе, в свое время…

Я невольно улыбнулся. Вот так новости! Сколько я уже тут? Даже счет времени потерял и редко, очень редко, вспоминал о прошлой жизни, больше в контексте удобства, когда идешь в туалет или просыпаешься утром и хочется кофе из турки. Но никогда вот так, когда хоть волком вой.

И первым это мое состояние заметил эвенк.

Утро было хмурым, когда Ваня постучал в дверь моей фанзы. Я сидел над бумагами, перебирал сметы, считал, сколько ещё нужно закупить муки перед ледоставом. Цифры плыли перед глазами, мысли путались.

— Пойдём, хозяин, — сказал Ваня, даже не здороваясь. — Я покажу тебе, как берут соболя.

Я поднял голову. Эвенк стоял на пороге, одетый в лёгкую малицу. За поясом нож, через плечо — старое ружьишко.

— Ваня, мне некогда, — начал было я. — Дел…

— Дел всегда много, — перебил он спокойно. — А ты грустный ходишь. Тайга тоску лечит. Пойдём. На три дня.

Я посмотрел на него. В узких тёмных глазах не было ни сомнения, ни вопроса, только уверенность.

«В тайгу?» — кисло подумал я.

И вдруг ощутил, что и в самом деле хочу перемен. Надо развеется, пройтись, а лес для этого самое хорошее средства. Уйти от грустных мыслей, шум деревьев послушать, на речку посмотреть. Вот ведь эвенк, знает толк в душевных лекарствах!

— Ладно, — я отложил перо. — Сходим!