Украина (СИ) - "Д. Н. Замполит" - Страница 9

— Зачем же, есть работа по специальности.

Среди офицеров поднялся легкий гул.

— А остальных, значит, расстреляете, — утвердительно заметил тот же голос.

— Ну, если кто желает быть расстрелянным, то кто мы такие, чтобы отговаривать? Есть желающие? Нет? Вот и хорошо. Тогда так, кто готов дать честное слово более не воевать и отправиться домой, тех отпустим.

Гул взлетел до небес, к собравшимся во дворе присоединялись до сей поры сидевшие в здании.

— А вы кто такой будете, господин хороший? — обладатель ернического голоса, брюнетистый капитан в кавалерийской, до полу, шинели протолкался вперед.

— Командующий Революционной повстанческой армией Нестор Махно.

— С-сука! — свистнуло в толпе сквозь зубы.

Но остальные ко мне имели куда меньше претензий: зверств и массовых расправ за нами не водилось, многих офицеров-земляков мы приняли на службу, так что некоторое доверие к нам наличествовало.

— А потом все равно расстреляете? — упорствовал капитан.

— Тех, кто откажется дать слово — да. Предстоят бои с немцами, сил и возможностей содержать вас под стражей у нас нет.

Внизу откровенно матернулись, но зато наметилось разделение: в дальнем от нас углу собиралась группа непримиримых, ближе к воротам пробирались интересанты, остальные шумно спорили, тыкая руками и окурками в разные стороны. Основной вопрос был — а не обманут ли?

— В конце концов, что вы теряете? У вас есть шанс, вы им можете воспользоваться. Короче, пятнадцать минут на размышление, после чего артиллеристы и медики — сюда, готовые прекратить борьбу под честное слово — вот сюда, остальные в здание.

Вряд ли в жизни этих людей случатся еще минуты такого накала, когда надо либо отринуть все прежние убеждения, либо добровольно пойти за них на смерть. За пятнадцать минут споры и ругань взвились до такого градуса, что караульные предпочли взять винтовки на руку, но до драки все-таки не дошло, хотя несколько человек расплевались окончательно, с обоюдными проклятиями.

— Становись! — гаркнул я по истечении срока.

Из массы офицеров потекли сперва одиночные люди, потом все более плотные ручейки и, наконец, во дворе образовались две группы, а третья ушла в здание. Я повернулся к матросам:

— Давайте, братки, как договаривались.

Первую группу человек в двадцать завели в помещение охраны, где морячки разложили свои приблуды.

— Кто готов дать слово? — я протянул листовку с напечатанным на машинке текстом.

— Эк у вас все серьезно… — ее принял седой подполковник.

— А как же, не в бирюльки играем.

Он зачитал обязательство не поднимать более оружия в гражданской войне и отдал бумажку следующему.

— Раздевайтесь!

— Я же говорил! — отчаянно вскрикнул совсем молодой прапорщик. — Расстреляют!

— Пардону просим! — перекрыл возгласы матросский бас. — Нам только правая рука нужна. Скидавайте рукав и все. Первы, подходь. Руку задери вверх…

Подполковник осторожно последовал приказу.

Бац!

Ему в подмышку впились иголки самодельной тату-машинки.

— Ай! Твою мать, сукин сын!!! Ты что делаешь???

— Тиха! — рявкнул басовитый. — Вы что думали, бумажку подписали и все, просто так отпустят? Нет, шалишь, граждане хорошие, теперь если кто с этим попадется — мигом к стенке!

— От нас требуют слово, но ему не верят! — воскликнул прапорщик. — Каинова печать!

— Почему же каинова? — я внимательно следил за реакциями офицеров. — Вы слово дали, мы ему поверили и в подтверждение сделали отметку. Или вы хотели нас через колено прокинуть, а? Ведь нет же? Не хотели?

— Не хотели, — буркнул прапорщик, а вот капитан в заднем ряду ощерился совсем нехорошо.

— Тогда чего вам боятся? Лет через пять от пота сама сойдет. А за пять лет война так или иначе закончится.

— Да уж, господа, — подполковник успел натянуть мундир и надевал шинель, — снявши голову по волосам не плачут.

— Вам-то хорошо, Николай Викентьевич, — процедил капитан, — вы первый, иголки чистые, а ну как нам заразу занесут?

— Не сахарные, не растаете, — басовитый матрос демонстративно налил в плошку спирта и макнул в него иголки.

Морячок по соседству потянул носом и всем лицом осудил разбазаривание ценной жидкости. На всякий случай погрозил ему кулаком, а затем повернулся к подполковнику:

— Одевайтесь и свободны. Погоны рекомендую снять, во избежание недоразумений. Если снова попадетесь с оружием в руках — разговор будет короткий.

— Я слово дал! — вскинул голову подполковник.

— Вот и хорошо. А если кто заразы боится, желающие могу после процедуры кожу спиртом протереть.

— Лучше бы внутрь, — гыгыкнул незмеченный мною остряк.

— Спирта не напасемся.

Офицеры понемногу повеселели, даже начали подшучивать и посмеиваться, ну и пошло-поехало — матросики лепили татухи одну за одной.

Наконец, дошло дело до артиллеристов, коих набралось человек тридцать.

— Вот что, граждане, мы тут немцев бить собираемся…

— За что это? — немедля возбухнул офицер с узким костистым лицом, которого я немедля окрестил «Мышлаевским». — Они же эвакуируются.

— Пленных расстреляли в Таганроге, несколько тысяч человек. Мы такое не прощаем.

Кое-кто скептически хмыкнул — надо же, пленных! Сволочь красную, вернее сказать.

— Так скажу, это наш дом, мы с вами можем хоть все горшки в нем перебить, это наше внутреннее дело, а вот немцам соваться не стоило. Короче, у нас есть тяжелая батарея, без нее будет туго. Отработаете — свободны.

— Что, даже без честного слова?

— Да.

— А, черт с вами! — отчаянно махнул «Мышлаевский». — Готов еще разок вломить немцам!

За ним подписались человек двадцать пять, остальные отказались.

Лютый и матросы сортировали пленных, когда ко мне снова приперлись коммунисты.

— Обсудили с товарищами, нам подходит, — начал Петро. — Я командир батальона, Семен комиссар.

— Только если ваш штаб…

— Наш общий штаб, — перебил я Семена.

— Хорошо, только если штаб в наши внутренние дела не лезет и ячейкам не мешает собираться.

— Годится. Куда пулеметы на доработку отправлять, решили?

— Так на Брянский завод, там примут.

Десяток работяг-коммунистов забрали первые «максимы» (правда, пока без затворов) на сани и отправились вваривать горловины. Пока шла погрузка, Семен рассматривал в окно происходящее в арестантских ротах.

— Офицерье? Куда их?

— Кто дал слово более не воевать, отпустим.

— Да всех их расстрелять, сволочь кадетскую! — прохрипел Семен с такой злобой, что я почуял за этим что-то очень личное.

— Вот и займись теми, кто откажется.

Петр вытянулся лицом, а вот Семен, наоборот, оскалился:

— Кровью повязать хотите?

— Кто их только что расстрелять предлагал? Или, товарищ комиссар, за нашими спинами отсидеться желаете? Так у меня сейчас лишних людей нет, все город к обороне от немцев готовят. А вас в бою я пока не видел, так что вот вам посильное дело.

— Всех под нож? — не выдержал Петро. — Не по-людски это.

Неожиданный для большевика гуманизм я пресек практическими соображениями:

— А что с ними делать? В дупу целовать? Им дали выбор, они выбрали. То есть это те, кто при первом же удобном случае будут в нас стрелять и хорошо еще, если не в спину.

Семен утянул за собой пребывающего в сомнениях Петра и что-то ему втолковывал по дороге. Коммунистический батальон, зябко топчась на месте и пуская облачка папиросного дыма и пара, выстроился перед зданием арестантских рот, Петр каркнул команду. Из здания вывели человек восемьдесят, рабочие перекинули винтовки с плеч и повели их, как тут говорили, «к Духонину в штаб» без всяких видимых сантиментов.

Гайдамацкий гарнизон Екатеринослава сокращался с каждой минутой до величин совсем незначительных — к нам не примкнули только самые свидомые. И то, в городе не остались, а предпочли свалить в направлении Директории, но уже без оружия. Винниченко попытался нам по такому случаю заявить протест, но я легко отбил тем, что гайдамаки пытались действовать вопреки нашему соглашению о разделе сфер влияния.