Незавершенные акты безудержного творчества - Ям Сара - Страница 3

– Мне было хорошо прошлой ночью, – произнес Леон, но улыбка уже понемногу отступала при виде безучастного выражения на лице Луизы.

Он поморщился, как будто заранее жалел о том, что собирался сказать.

– Мне понравилось заниматься с тобой любовью.

В висках у Луизы застучало. А они занимались любовью? Она понятия не имела, что он вкладывал в эти слова. От него исходило ощущение надежды, которое она чувствовала как что-то осязаемое через всю комнату. «Все, кроме нас с тобой, чужаки».

– Ненавижу это выражение, – сказала она.

– Какое выражение?

– «Заниматься любовью».

– А что с ним не так? – ровным тоном спросил Леон, все еще пытаясь спасти положение.

– Это эвфемизм, вот что с ним не так.

– И что, по-твоему, я должен был сказать? «Я доволен, что прошлой ночью мы трахались. Давай потрахаемся еще раз»? – Леон скрестил руки на груди.

Луизе показалось, что даже кудри у него на голове завились туже в целях самозащиты.

– Да. – Луиза откусила это слово и держала во рту, пока горечь не расползлась по всему нёбу и не стекла в горло, окончательно перебив вкус соленой воды. – Идеальная формулировка.

Вот теперь она полностью проснулась. Спор изгнал все остатки сна.

– Ты только вчера со мной познакомился. Может, я даже тебе и нравлюсь, хотя, судя по выражению лица, ты уже далеко не так в этом уверен. Но ты совершенно точно меня не любишь. Эвфемизмы – скользкая дорожка. Она начинается с чего-нибудь маленького и невинного, вроде «заниматься любовью» вместо «трахаться», а потом ты не успеваешь оглянуться, как уже говоришь «уйти» вместо «умереть»…

Она ненавидела эту фразу – как будто смерть была нежной, как будто тела перемещались из одного измерения в другое, а не превращались в нечто разлагающееся и кишащее червями, беспощадное и неприглядное. Ее ноздри наполнились сладковатым запахом гниения, которым была пропитана комната ее матери. Неужели прошло всего четыре дня с тех пор, как она сидела там в ожидании и надежде, что ее мать умрет уже наконец, в то время как та хрипела и отчаянно хватала ртом воздух? Удушье, так называли это врачи.

Луиза сделала глубокий вдох, наполняя свои недостойные здоровые легкие кислородом, потому что единственное, что было реальным, – это удушье, а не мучительные поиски нежности.

– «Уйти» вместо «умереть», – повторила она, потому что сбилась с ритма. – «Эвтаназия» вместо «добивания калек».

Леон закатил глаза, в мыслях уже явно доведя этот спор до единственно возможного логического конца. Луиза понимала, что надо бы остановиться, но уже не могла.

– …а потом уничтожаешь евреев и называешь это «окончательным решением еврейского вопроса».

Леон с отвращением покачал головой:

– Господи Иисусе, Луиза, если ты не хочешь больше меня видеть, просто так и скажи. Не нужно уподоблять меня Гитлеру. – С преувеличенной осторожностью, как будто протягивал кусок мяса дикому зверю, он поставил кофе на прикроватную тумбочку. – Когда будешь уходить, прощаться не обязательно.

С этими словами он поспешно вышел из комнаты, оставив голую Луизу в одиночестве под радужным пледом. Она изо всех сил старалась не представлять себе обиженное лицо, с которым он расхаживал по гостиной за стеной.

Ее платье комком валялось в углу. На нем отчетливо виднелось жирное пятно – по всей видимости, смесь красного вина с цимесом[5]. Она торопливо оделась и проскользнула из крохотной спальни в такую же крохотную уборную, расположенную по другую сторону узкого коридора. Потом пошарила по полкам аптечного шкафчика в поисках аспирина, но его там не обнаружилось.

«Ну разумеется, – подумала она. – Всю мою чертову жизнь мне приходится ужом изворачиваться, чтобы раздобыть аспирин».

Пузырек наконец отыскался под раковиной, за запасным рулоном туалетной бумаги, и Луиза всухую проглотила две таблетки, после чего опустилась на стульчак и обхватила голову руками.

А дома сейчас, наверное, раздают бейглы со сливочным сыром по случаю второго дня материной шивы. Луиза взяла заскорузлое полотенце и завесила зеркало, потом сделала глубокий вдох и вышла в гостиную.

Леон старательно делал вид, что читает «Таймс», пока она бродила по комнате в поисках своих босоножек и холщовой сумки с логотипом журнала «Нэйшн» на боку, в которой лежали пять смятых долларовых банкнот, принадлежавший ее матери экземпляр «Золотой тетради» Дорис Лессинг, три жетона метро и расписание поездов в направлении Лонг-Айленда. Через несколько мучительно долгих минут она обнаружила вещи под диваном, застегнула ремешки, схватила сумку и, ни слова не говоря, ушла.

В одиннадцать утра она обнаружила, что сидит на крылечке какого-то дома на Восемьдесят Первой улице, с пересохшим ртом, разящая потом и сексом, и роется в сумке в поисках расписания электричек.

«Я могу вернуться обратно на шиву, – сказала она себе, поднялась на ноги и двинулась в сторону метро, убеждая себя в том, что в самом деле собирается это сделать. – Я просто вернусь туда».

Она медленным шагом дошла от Восемьдесят Первой улицы до станции метро. Из открытых по случаю летнего зноя окон уже неслись мелодии меренге и сальсы. В метро было душно и жарко. Луиза чувствовала запах своего киснущего в собственном соку тела.

Показался и остался позади вокзал Пенн-стейшн, но Луиза не сошла с поезда. Вместо этого она доехала до Четвертой Восточной улицы и делала вид, что понятия не имеет, куда направляется, пока не очутилась перед домом Кенни Левинсона. Она знала, что он должен быть дома. Смена в летнем лагере при каком-то непонятном заповеднике за городом, где он подвизался кем-то вроде спеца по ползучей живности, уже наверняка закончилась, и он вернулся к себе в квартиру, где проживал в обществе своих прелестных тварей.

Луиза со вздохом нажала номер четыре на домофоне, представляя его заставленную клетками с рептилиями крохотную студию с большой кроватью посередине. Если кто-то и понимал, что все человеческие существа суть мясо, то это Кенни с его змеями в брезентовых мешках.

– Да? – просипел домофон.

– Это Луиза. Ты один?

Он впустил ее в дом, и Луиза поднялась в квартиру.

– Выглядишь как полное дерьмо, – заметил он, окинув ее взглядом.

– Спасибо, – отозвалась она. – Я и чувствую себя как полное дерьмо. Я пропустила шиву матери.

– Класс, – сказал он.

– Зато ты, как обычно, выглядишь прекрасно, что позволяет тебе маскировать твой дерьмовый характер.

Он вскинул брови:

– Чем богаты, тем и рады.

На этом лимит ее разговоров с Кенни исчерпался, поэтому она подошла к кровати и принялась деловито раздеваться. Через несколько минут, пока он ее трахал, она заметила, что он переставил клетки. Она оказалась лицом к лицу с тарантулом, который смотрел на нее с немым вопросом в глазах.

«Восемь? – удивилась она. – Неужели у тарантулов восемь глаз?»

Передние два, самые заметные, казалось, спрашивали ее: «Зачем ты это делаешь, Луиза?» Она закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на механике собственного тела, но чувствовала себя зыбкой, расплывчатой, как карандашный набросок.

Кенни с рычанием кончил. Тарантул бесстрастно взирал на них. Боа-констриктор продолжал мирно спать. Луиза выбралась из-под Кенни и оделась.

– Как всегда, приятно было с тобой потрахаться, Луиза, – сказал Кенни ей в спину.

Пока Луиза спускалась с четвертого этажа, ей вспомнилась застенчивая улыбка Леона утром, его нерешительное «мне понравилось заниматься с тобой любовью» – и ее напыщенная отповедь.

– Да уж, ну и дерьмо же я, – пробормотала она себе под нос.

Она слышала звук своих шагов и чувствовала, как трутся под платьем друг о друга ляжки, но по-прежнему не уверена была, что существует. Каждый шаг был для нее личной вариацией дилеммы дерева, падающего в лесу, где его никто не может услышать: если девушка определяет себя как противоположность своей матери, а той больше не существует, существует ли все еще сама девушка?