Чужая траектория (СИ) - Северцев Андрей - Страница 3

Он поставил кружку на стол.

— Всё, идём.

— Ну наконец, — обрадовался Пашка. — А то без нас начнут.

Утро стояло жаркое уже с раннего часа, густое и по-июльски неподвижное. Липы цвели вдоль всей дорожки от общежития до проходной, тяжёлые ветви тянулись над головой, усыпанные мелкими жёлто-зелёными соцветиями, и воздух был густой от их медового запаха. Пчёлы гудели вразнобой, каждая по своему делу, и в этом нестройном непрерывном гуле было столько лета, что он почувствовал его почти физически. В его Москве, даже в хорошие годы, лип так много давно не было.

Навстречу шёл людской поток — много людей, все в одну сторону, от общежитий к проходной, как кровь к сердцу. Мужчины в костюмах, с портфелями или папками под мышкой. Женщины в лёгких платьях, в блузках с короткими рукавами, с сумочками в руках. Кто-то на ходу доедал бутерброд, кто-то курил, щурясь от яркого утреннего солнца. На скамейке у угла сидели четверо в пиджаках, сизый папиросный дым поднимался над ними, и до Аркадия долетали обрывки разговора: «…а он ему говорит…».

Пашка, казалось, знал здесь всех. Почти каждому он успевал бросить на ходу слово или кивок: «Здорово, Петя», «Привет, Константин Сергеевич», «Зина, добрый!» — и всякий раз ему отвечали. Аркадий шёл рядом, повторял приветствия с полусекундной задержкой и старался не опаздывать и не вырываться вперёд. К нему самому никто отдельно не обращался: по всему видно было, что здесь его знают, но знают не близко — не как своего, а как человека примелькавшегося, знакомого по службе и коридорам.

У маленького магазинчика стоял газетный стенд — «Правда», «Известия», «Московская правда». Взгляд вскользь упал на заголовки об успехах советских металлургов, но это все за что он успел зацепиться. Рядом быстро шел Пашка и не сбавлял шаг.

Впереди показалась проходная.

Аркадий нащупал в кармане пиджака твёрдый картонный уголок. Пальцы и здесь не подвели — пропуск лежал там, где его и следовало искать. Он вынул бордовую книжечку в твёрдом переплёте: профиль Ленина, буквы тиснением.

Их встретил пропускной зал, залит гулом голосов, стуком каблуков по плитке и лёгким сквозняком от распахнутой двери. За стеклом сидел сонный и щурящийся на каждого пожилой дежурный. Пашка протянул свой пропуск, и тот, едва взглянув, небрежно махнул рукой и пробормотал: «Здорово, Паша, проходи». Аркадий протянул свой, дежурный пристально рассматривал Аркадия, потом пропуск, потом снова Аркадия, и после короткой паузы молча пропустил.

За проходной открывалась широкая площадка, чисто подметённая и с аккуратными клумбами петуний. Прямо перед ним стоял главный корпус ОКБ-1: трёхэтажное краснокирпичное здание с высокими полукруглыми окнами и красным флагом над карнизом. От площадки в разные стороны расходились дорожки — к другим корпусам, к заводу, к цехам, к административному зданию. Везде шли люди, быстро, плотно, непрерывно.

В две тысячи двадцать шестом он уже стоял на этом самом месте — октябрьским серым днём, перед входом в музей РКК «Энергия». Корпус был тот же. Его покрасили где-то в нулевых, потом подновили ещё раз, но кладка оставалась прежней, и окна те же. Только тогда на площадке было пусто: трое — он, Николай Иванович и смотрительница со связкой ключей. Николай Иванович стоял, опираясь на палку, и молчал, глядя на окна.

Теперь окна были распахнуты, и за ними шла обычная дневная жизнь: голоса, где-то на втором этаже стучала пишущая машинка, на площадке разгружали грузовик, кто-то торопливо нёс, прижав к груди, пачку ватманов, а женщина в белом халате катила по дорожке металлическую тележку, укрытую брезентом. Все это было живым, настоящим и существующим сейчас прямо у него на глазах.

— Аркаш, ты чего замер, времени совсем не осталось? — позвал Пашка. Он уже прошёл вперёд, обернулся, машет. — Идём, идём, пожалуйста, не стой столбом!

Аркадий моргнул и пошёл следом.

Главный корпус изнутри пропах паркетной мастикой, папиросным дымом и старыми бумагами. Широкая, дубовая, с тяжёлыми тёмными перилами и отполированными чужими ладонями за долгие годы лестница, по которой они мигом влетели на второй этаж: Пашка легко, по-мальчишески, перескакивал через ступеньку, а Аркадий шёл за ним, всё яснее чувствуя, что ноги помнят этот пролёт лучше, чем он сам успевает что-либо понять.

Коридор второго этажа тянулся далеко и был весь залит светом. Из широких окон в торце ложились на потёртый паркет солнечные полосы, в неподвижном воздухе медленно плавала пыль. По обе стороны шли двери кабинетов с металлическими табличками. Откуда-то из глубины доносился стук пишущей машинки, ровная скорость, опытная рука; за одной из дверей дребезжал старомодный телефонный звонок, очень громкий. Аркадий читал таблички машинально, тем беглым взглядом, каким читают всё, что попадается на глаза по дороге.

«Отд. № 3. Нач. отдела — Сосунов А. Я.»

«Отд. № 5. Нач. отдела — Макеев Г. Н.»

«Зам. гл. конструктора. Черток Б. Е.»

Шага он не замедлил. Пашка шёл рядом, по-видимому, ничего не замечая, и табличка на дубовой двери уже осталась позади. И всё же что-то внутри успело коротко и сухо отозваться, как от слабого электрического разряда. Он продолжал идти, глядя перед собой, но мысль, ясная до боли, уже не отпускала: за этой дверью был Черток.

Борис Евсеевич Черток. Автор будущих «Ракет и людей». Человек, которого он знал по четырём томам мемуаров и нескольким старым фотографиям, которого он впервые прочёл шестнадцатилетним мальчишкой и к которому возвращался потом каждые несколько лет, как к другу. Живой. В пяти метрах. Пашка толкнул дверь.

— Ну, вот и двести седьмая.

Кабинет, в который они вошли, был просторный, с большим овальным столом в центре. Под потолком уже висел лёгкий слой папиросного дыма. За столом сидело человек двенадцать: одни перелистывали блокноты, другие вполголоса переговаривались с соседями. Совсем седой мужчина, постарше остальных, неторопливо чертил что-то карандашом на полях газеты.

На стене за председательским местом висел небольшой портрет — Никита Сергеевич Хрущёв, в тёмном костюме с золотой звездой на лацкане, с той ровной, чуть напряжённой полуулыбкой, какую обычно держат на официальных снимках. Рядом с портретом полстены занимала большая карта СССР, сплошь покрытая карандашными отметками. Окна были распахнуты, белые хлопковые шторы едва шевелились, и в комнату вместе с запахом табака и мела тянуло цветущими липами.

Пашка пробрался между стульев, сел ближе к выходу и похлопал по соседнему стулу.

— Садись, Аркаш. Володя просил, чтоб ты с ним не рядом сегодня.

Аркадий сел. Сосед справа, незнакомый мужчина лет тридцати пяти с папиросой во рту, тихо заметил, не поворачивая головы:

— Борис Евсеевич сегодня с настроением. Вчера с Главным до ночи сидели. Так что планерка пройдет, можно сказать, спокойно.

Он кивнул подбородком.

В комнате стало чуть тише. Разговоры один за другим обрывались, шорохи стихали, и к той минуте, когда дверь открылась, кабинет уже был собран в ожидании. Вошёл худощавый человек с вытянутым лицом и высоким лбом, в тёмном костюме, с простой папкой в руках. Он не поздоровался — только качнул подбородком всем сразу и быстро прошёл к своему месту во главе стола, сел, положил папку, раскрыл.

Голоса смолкли сами.

Аркадий смотрел не отрываясь. Он никогда не видел его в движении — все фотографии, какие он помнил, были статичные, в кабинете, за столом. А в движении Черток оказался неожиданно лёгким, быстрым, сухим в повадке, как хорошо отлаженный прибор, и совсем не похож на академика, которого он помнил по поздним съёмкам. Это был другой человек. Молодой. Сорок пять лет.

Черток поднял глаза. Взгляд его прошёл по комнате быстро, профессионально, не задерживаясь, — отметил всех, всех увидел, и только на Аркадии задержался ровно на полсекунды дольше, чем на остальных.

Голос у него был тихий, но в кабинете его слышал каждый.