Чужая траектория (СИ) - Северцев Андрей - Страница 1

Серое подмосковное шоссе сливалось с таким же небом. Березы вдоль обочин скинули с себя уже половину листвы, а другой — били желтыми клочьями по ветру. Машины длинным караваном тянулись одна за другой, а среди них старенькая «Камри» с потухшим задним огнем.

Машину вел одной рукой, вторая лежала на коробке переключения, вся голова была забита мыслями о Николае Ивановиче. Старик за неделю до смерти сидел в кресле у окна, смотрел мимо, во двор, и повторял всё одно и то же, как будто слова его были обращены не к человеку, а к космической пустоте: «Не будь, Тимофей, дураком. Если работу любишь — держись за неё. Не будет работы — не будет тебя». Тогда он молчал и слушал — что ещё делать, когда человек умирает рядом и всякое возражение уже не к месту. А сейчас, на дороге, понял с холодной ясностью, что старик говорил для него. Знал, что у него, кроме работы, больше ничего, что работа давно перестала быть просто делом, стала тем единственным, на чём всё держится.

Звонок телефона раздался на выезде с кладбища. Замдиректора пытался подобрать слова, но все равно получалось как-то сухо. «Тимофей, к сожалению, принято решение. Ваш проект более нецелесообразно продолжать». Он сказал «понял» и положил трубку. Спорить было не с кем, ведь замдиректора транслировал решение сверху. Тема, которую они с Николаем Ивановичем и всей командой тянули последние шесть лет, закрывалась в два рабочих дня вместе с самим Николаем Ивановичем. Разве так можно?

Радио бормотало про ставку ЦБ, про пробки на Ленинградке, про дождь, который, кажется, соберётся к вечеру. Голос диктора был женский и ровным. Никакого раздражения, поэтому он не выключал — пусть говорит, пусть хоть что-то идёт своим чередом.

На мгновение он перевёл взгляд на обочину, на жёлтые клочья и глинистый откос, а когда глаза вернулись на дорогу, встречная фура уже летела в лоб. Руки рефлекторно дёрнули руль, нога ударила по тормозу, но исправить было уже ничего нельзя.

Свет полоснул по глазам, следом обрушился удар, и всё исчезло.

Потолок был серый, с длинной трещиной вдоль края; след у неё был расплывчатый, неровный, как от мокрого пальца по штукатурке. Несколько секунд он просто смотрел вверх, не пытаясь ничего понять, и только потом мысль заработала с той холодной отчётливостью, какая появлялась в минуты опасности. Он открыл глаза и сразу понял две вещи. Первая: он не умер, а вторая — потолок не его.

Он лежал на спине, руки вдоль тела, одеяло до груди. Где-то за тонкой стенкой бормотало радио, слов разобрать было нельзя, только ровный мужской голос. Пахло старым деревом, чуть-чуть одеколоном и тем особенным тёплым, сухим запахом ткани, какой бывает у долго лежавшего на солнце ситца.

Первая мысль была простая — больница. Но почти тотчас он сам её отверг. В больнице другой потолок, другой свет, другой воздух. Пахнет хлоркой, а не ситцем.

Он чуть повернул голову и на уровне глаз увидел железную спинку кровати, выкрашенную белой эмалью, с облупившимися пятнами. За спинкой стояла вторая кровать, пустая, заправленная небрежно: одеяло лежало чуть наискось, на подушке осталась вмятина от чьей-то головы.

Он поднял руку и замер. Рука была чужая: тонкая, с гладкими суставами, ногти коротко подстрижены, белая, почти прозрачная кожа. Когда он сжал пальцы в кулак, движение отозвалось неожиданной лёгкостью, без той вязкости в запястье, которая приходит после сорока и давно стала привычной.

— Это не моя рука, — произнёс он негромко, и голос его тоже оказался чужим: выше, моложе и звонче.

Он откинул одеяло, под которым было молодое худое тело с узкими ключицами и плоским животом, это не его живот и не его ноги. На левом колене белел небольшой старый шрам, полукруглый, как от падения на осколок. Такого шрама он никогда не носил.

Он попытался сесть, от этого голова сразу пошла кругом, пружины застонали металлическим стоном, и он невольно схватился за спинку, чтобы не рухнуть обратно.

«Соберись».

Это была его старая инженерная привычка. Когда под тобой плывёт пол и ты не понимаешь, что происходит, не надо пытаться охватить всё сразу. Надо разобрать все на пункты. Три пункта — не больше, три всегда можно удержать в голове. Он заставил себя дышать ровно и сформулировал по порядку: первое — он жив, второе — это не его тело, третье — он не знает, где он.

Дышать стало легче. Он обвёл комнату взглядом медленно, как смотрят на неисправный прибор, решая, с чего начать диагностику. Окно было невысокое, с белыми ситцевыми занавесками в мелкий выгоревший цветочек. Створка приоткрыта, занавеска чуть колышется, за стеклом — летняя зелень, дорожка и кусок кирпичной стены соседнего здания. Солнце стояло уже высоко и било прямо в стекло.

Под окном стоял простой деревянный стол. На нём — настольная лампа с зелёным стеклянным абажуром (единственное цветное пятно в комнате, где всё остальное было серо-белым), стакан с подсохшим чайным осадком, раскрытая тетрадь со схемами от руки и несколькими страницами выкладок, чернильница и перьевая ручка рядом с карандашом. Над столом висела полочка с несколькими книжками и журналами, но с расстояния названий не разобрать. В углу темнел платяной шкаф, а у стены рядом с ним стоял чёрный дерматиновый футляр, квадратный, чуть пузатый по бокам.

— Баян, — произнёс он вслух. И от этого простого слова всё вокруг стало ещё нелепее.

Он опустил босые ноги на холодный линолеумный пол в коричневую шашечку. Ноги, чужие, удерживали тело уверенно, и, немного постояв, он подошёл к тумбочке у кровати.

На тумбочке в простой деревянной рамке стояла фотография. Молодая женщина в летнем платье смеялась не позируя, как будто фотограф её рассмешил за секунду до снимка. Светлые волосы, ямочка на левой щеке. Лицо он видел впервые. Рядом с фотографией лежал настольный календарь-перекидыш на проволочной пружине, верхний лист которого был поднят. В углу стояла дата: среда, 17 июля 1957 года. Он смотрел на цифры долго — так долго, что занавеска успела качнуться от сквозняка трижды. Цифры не менялись. Шрифт был чёткий, типографский, характерный для старых советских календарей. Желтоватая бумага, чуть шероховатая, слишком реальная, чтобы усомниться.

Он сел обратно на кровать. Был июль пятьдесят седьмого; до запуска Спутника оставалось три месяца без двух недель. Королёв жив, ему пятьдесят. Черток сидит на втором этаже главного корпуса ОКБ-1, ему сорок пять, и он только-только стал замом. Пятый полигон еще не известен под своим великим именем, а вот в августе полетит семерка, в октябре — Спутник, а в ноябре первый герой — Лайка.

Мысли подобно солдатам на марше шли одна за другой. Он помнил это все с абсолютной точностью, в свое время он прочёл Чертока, Раушенбаха, прочёл мемуары всех, кто хоть что-то написал. Он помнил, как пятнадцатого мая отвалился боковой блок, потом как двенадцатого июля на тридцать третьей секунде семёрка потеряла устойчивость из-за короткого замыкания в цепях канала вращения.

Получается, неудачный пуск был пять дней назад. Взгляд упал на стол, на нём лежала раскрытая тетрадь со схемами от руки и несколькими листами выкладок. Он подошел поближе и склонился. На листе красовался аккуратный инженерный почерк, с характерным лёгким наклоном вправо, было выведено: «Проверка цепей управления канала вращения. Замеры сопротивления изоляции. Изд. 8К71. Июль 1957». Дальше шли столбцы цифр, по полям тянулись карандашные пометки. Одна из них, подчёркнутая дважды, сразу остановила взгляд: «проверить узел № 4 — возможен пробой на корпус».

Он стоял над тетрадью и забыл дышать. Перед ним был тот самый узел, тот самый пробой, о котором он знал по материалам, рассекреченным через много лет. Он медленно опустился на стул.

— Ты знал, — тихо выговорил он, обращаясь не к человеку, сидевшему на этом стуле прежде, а к кому-то, кого в комнате не было. — Ты уже почти знал.