Лекарь Империи 21 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 3

Ника слушала и ела, и по мере рассказа аппетит у неё, кажется, улучшался. Фельдшер в ней реагировал на каждый поворот: она перестала жевать, когда я описывал момент вскрытия перикарда, и начала кивать, когда я объяснял, почему Гурам пережимал межрёберные артерии пальцами, а не зажимами.

— Панцирь, — произнесла она, когда я закончил описание операции. — Известковый. По всему периметру. Четыре миллиметра толщиной. И двенадцать лекарей до тебя его не нашли.

— Они не искали в сердце, а лечили печень.

— Потому что Мустафа-бей направлял их в печень.

— Да.

Ника отложила вилку и посмотрела на меня.

— Ты сказал, что расскажешь про шприц с ядом.

Я помолчал. Прибой внизу шипел по гальке, и фонари покачивались от ветра, бросая на наш стол мягкие рыжие тени.

— Мустафа-бей попытался убить пациента после операции, — сказал я. — Когда мы вышли из операционной и оставили его ушивать рану. Шприц с суксаметонием и хлоридом калия. Мы увидели это на мониторе из соседней комнаты. Керим-бей вызвал солдат, и они перехватили его в последнюю секунду.

Ника долго молчала. Ветер с моря шевелил салфетку на краю стола, и край салфетки приподнимался и опускался, как маленький белый флаг.

— Его арестовали? — спросила она тихо.

— Увели. Это Османская империя, Ника. Арест тут выглядит иначе. И заканчивается тоже иначе.

Она кивнула. Больше вопросов о Мустафе-бее не задавала. Ника понимала, что есть вещи, о которых лучше знать в общих чертах, и что подробности дворцовой юстиции Османской империи не входят в число тем, полезных для первого триместра беременности.

Я допил айран, откинулся на спинку стула и посмотрел на море. Чёрная вода блестела под звёздами, и далеко на горизонте, в нескольких милях от берега, мерцал огонёк рыбацкого баркаса. Воздух был тёплым и густым, и от этого воздуха, от сытости, от тихого шума прибоя, от близости Ники напряжение последних суток наконец уходило.

Я смотрел на жену и думал, что завтра мы проснёмся поздно, спустимся к морю, пройдёмся по набережной. Ника купит себе шёлковый платок на рынке, как советовала Марина. Мы выпьем кофе в одной из тех кофеен с медными джезвами, мимо которых проезжали по дороге от вокзала, и кофе будет горьким, с кардамоном, и Ника скажет, что ей нельзя кофеин, и закажет мятный чай, и будет отпивать из моей чашки каждые три минуты. Обычный день молодожёнов в медовый месяц, и этот день мы заслужили.

— Пойдём наверх, — сказала Ника. — Ты засыпаешь.

Я не стал спорить. Она была права. Веки у меня наливались тяжестью, и лицо официанта, забиравшего со стола тарелки, двоилось.

В номере было прохладно. Ника распахнула ставни перед уходом в ресторан, и морской ветер выдул из комнаты дневную жару. Белые шторы колыхались, и лунный свет ложился на пол косой полосой, освещая край кровати и брошенное на стуле полотенце.

Ника переоделась ко сну, стянув платье через голову и надев пижаму. Она всегда спала в пижамах, с первой совместной ночи, и за полгода ни разу не объяснила почему, и я ни разу не спросил.

Я сел на край кровати. Расстегнул рубашку. Ботинки скинул, не развязывая шнурков, и босые ступни коснулись прохладного кафельного пола, и от этого прикосновения по ногам прошла волна облегчения.

Ника легла первой. Она повернулась на правый бок, подтянула колени к животу и подложила ладонь под щёку. Она засыпает так только тогда, когда чувствует себя в безопасности.

Я лёг рядом. Притянул её к себе, и она прижалась спиной к моей груди, мои руки легли ей на живот, на тёплую ткань рубашки, под которой рос наш ребёнок. Ника накрыла мои ладони своими и переплела пальцы.

— Илюш, — прошептала она, и голос у неё был сонным. — Завтра никуда не ходим. Завтра мы спим до десяти, завтракаем на веранде и идём на рынок. Обещай.

— Обещаю, — сказал я.

Она выдохнула, и через минуту дыхание её стало глубоким. Уснула. Мгновенно. А я следом за ней.

Провалился в сон и спал. Не знаю сколько по времени. Но сон был беспокойный, я то и дело просыпался, однако Ника спала со мной, и я, удостоверившись, что все в порядке, тут же засыпал.

Ближе к утру сон сошел на нет. Ника еще сопела рядом.

Я лежал в темноте, слушая её дыхание и шум прибоя за окном. Тело моё было тяжёлым и веки сомкнулись, я почувствовал, как сознание начинает снова соскальзывать в сон.

Как в дверь постучали.

Тихо. Три коротких удара костяшками пальцев, с равными промежутками.

Я открыл глаза.

Ника рядом со мной замерла. Дыхание её оборвалось на полувдохе, и я почувствовал, как напряглись мышцы её спины под моими руками. Она проснулась мгновенно.

— Лежи, — сказал я тихо.

Я встал с кровати, натянул брюки и босиком прошёл к двери. Через глазок ничего видно не было, свет в коридоре был слишком тусклым. Я повернул ручку и открыл.

На пороге стоял человек в тёмно-синем мундире с золотым шитьём на воротнике и обшлагах. За его спиной, у противоположной стены коридора, стояли двое военных с карабинами, и в тусклом свете коридорной лампы поблёскивали латунные пряжки ремней. Посыльный был невысок, с аккуратно подстриженной бородкой и тёмными внимательными глазами, и в руках он держал кожаную папку с тиснёным полумесяцем на обложке.

Он слегка поклонился.

— Мастер-целитель Разумовский? — произнёс он по-русски, и акцент у него был едва заметным, с лёгким удлинением гласных. — Прошу прощения за поздний визит. Его Величество Султан Абдул-Хамид Четвёртый прибыл в Измир час назад. Он желает видеть вас. Немедленно.

Я стоял в дверях босиком, с мятым лицом человека, которого выдернули из сна через двадцать минут после того, как он уснул. За моей спиной Ника сидела на кровати, и я слышал, как она тихо выдохнула.

Посыльный ждал ответа с терпением, за которым стояла абсолютная уверенность в том, что ответ может быть только один.

— Дайте мне десять минут, — сказал я.

Посыльный коротко кивнул и отступил на шаг, давая мне закрыть дверь.

Я закрыл. Повернулся к Нике.

Она уже стояла у шкафа и доставала мой костюм. Лицо у неё было спокойным и руки двигались быстро, раскладывая рубашку на кровати и расправляя воротник.

— Обещание про рынок переносится, — сказала она ровно.

— Ника, я…

— Молчи. Одевайся. У тебя девять минут.

Я застегнул рубашку, натянул брюки и полез в шкаф за пиджаком, когда в дверь снова постучали.

Офицер стоял на том же месте, в той же позе, с кожаной папкой под мышкой. За прошедшую минуту он не сдвинулся ни на шаг, и солдаты у противоположной стены тоже стояли неподвижно.

— Мастер-целитель, — произнёс офицер, и взгляд его скользнул мимо моего плеча в глубину номера. — Госпожу Веронику Сергеевну тоже ждут во дворце.

Ника выпрямилась.

— Я никуда не поеду в таком виде, — сказала она, и голос у неё был спокойным, но я слышал в нём ноту, которая появлялась, когда Ника чувствовала, что ситуация выходит за пределы допустимого. — У меня мятые рубашки и одно дорожное платье. Мы в медовом месяце, а не на дипломатическом приёме.

Офицер выслушал её с вежливым вниманием и щёлкнул пальцами. Звук разнёсся по коридору коротким хлопком, и из-за поворота появились двое слуг в ливреях отеля. Каждый нёс перед собой плоский кожаный кофр с монограммой, вытисненной золотом на крышке, и полумесяц на ней был точно таким же, как на папке офицера.

Слуги вошли в номер, не дожидаясь приглашения, и поставили кофры на банкетку у окна. Открыли застёжки, откинули крышки и отступили к двери.

Ника подошла к первому кофру. В нём лежало платье. Тёмно-синий шёлк, матовый, с высоким воротником и длинными рукавами, закрытое по местным обычаям, но скроенное так, что ткань ложилась по фигуре безупречно. Рядом с платьем на бархатной подкладке лежали туфли, и размер был Никиным. Под крышкой второго кофра я нашёл костюм-тройку из тонкой шерсти цвета мокрого асфальта, белую сорочку, запонки и пару оксфордов. Рубашка была моего размера. Длина рукава, обхват шеи, ширина плеч совпадали с точностью хорошего портного, которому дали снять мерки с живого человека.