Сторона теней (СИ) - Носоленко Вадим - Страница 13

Лабораторию опечатали на следующее же утро. Совет Науки классифицировал инцидент как «парадокс типа "Уроборос"» — змея, кусающая собственный хвост; кто-то в их аналитическом отделе обладал чувством юмора висельника. Мостовой контур обесточили, персонал отправили на карантинное обследование, а мне вежливо, но недвусмысленно предписали «восстановительный покой» — формула, означавшая: сидите тихо, профессор, пока мы решаем, что вы такое.

Кабинет, впрочем, опечатать не догадались. И доступ к архивам — тоже.

Пять ночей я разбирал телеметрию, снятую мостом за те секунды, что окно оставалось открытым. Двадцать девять секунд контакта. Целая энциклопедия, если уметь читать.

D-612 не была раной. Она была швом. Симуляция, по которой прошлась перезагрузка Гелиоса, не откатилась к эталону и не погибла — она восстановила себя. Собрала заново, стежок за стежком, в полном согласии с оборванной записью тридцатилетней давности: «симуляция сама стала наблюдателем и коллапсирует волновую функцию в пользу собственного существования». Мой мир отказался умирать. Отрастил себя, как ящерица отращивает хвост, — вплоть до человека по имени Максимилиан Хайзен, который стоял теперь в отстроенной лаборатории и что-то спешно монтировал на месте телепортационного кольца.

Что он помнит? Телеметрия молчала. Восстановлен ли он с точки до прыжка — наивный, ещё не знающий про Гелиоса и мёртвый город? Или симуляция вернула его целиком, со всей памятью, до последней секунды растворения, — и тогда он знает всё, что знаю я, кроме одного: кем он был до того, как стал собой?

Я ловил себя на том, что думаю о нём в третьем лице, и тут же — что думаю о нём как о себе. Оба режима были правдой. В этом и состоял парадокс, от которого дрожали приборы: одна волновая функция, две активные манифестации, два наблюдателя, глядящие на мультивселенную из двух несовместимых точек. Квантовая механика не запрещает такое. Она просто выставляет за это счёт.

Счёт уже выставлялся. Я вывел на проекцию график межслоевой когерентности — фоновый параметр, который институт мониторил десятилетиями как сугубо теоретическую величину. Последние пять суток кривая ползла вниз. Медленно, на сотые доли процента, — но ползла, и наклон нарастал. Барьеры между реальностями истончались, и отсчёт начался ровно в ту секунду, когда мы с ним посмотрели друг другу в глаза.

Сидеть тихо было нельзя. Разорвать запутанность — я не знал как. Оставалось третье: понять. Выйти за пределы двух наших слоёв, увидеть структуру мультивселенной целиком — и найти в ней место, где парадокс можно развязать, а не разрубить.

Для этого требовалось то, чего не существовало. Точнее — то, что не было закончено.

— Вы не спали пятьдесят семь часов, профессор.

Голос от дверей заставил оба моих сердца сбиться с ритма — каждое по-своему.

В проёме стоял рептилоид — высокий, поджарый, с гладким серо-зелёным чешуйчатым покровом и внимательными янтарными глазами, вертикальные зрачки которых сузились от яркого света проекций. В четырёхпалых руках он держал металлический контейнер с дымящейся питательной смесью. Эрр'Шайн. Одиннадцать лет моим старшим ассистентом — по грюберговскому счёту. Пять суток моим единственным союзником — по хайзеновскому. За эти пять суток я почти перестал вздрагивать, узнавая в нём Эрика: зеркальность миров из открытия превратилась в рабочий факт. Почти перестал. Не совсем.

— Сон — непозволительная роскошь, когда на кону мультивселенная, — ответил я, принимая контейнер. Горьковатый напиток — местный аналог кофе, перенасыщенный стимуляторами и нейромедиаторами, — тёплой волной прокатился по пищеводу, и рептильный мозг отозвался вспышкой ясности. — У меня есть идея.

— У вас всегда есть идея, — Эрр'Шайн подошёл ближе, и кончик его хвоста описал в воздухе короткую настороженную дугу. — Обычно после этих слов я неделю не вижу собственное гнездо.

Я активировал боковой экран, разворачивая перед ним схему устройства — сложную, гибридную, наполовину извлечённую из архивов, наполовину достроенную мной за пять бессонных ночей.

— Квантовый навигатор. Технология, позволяющая не наблюдать за параллельными ветвями, а физически перемещаться между ними. Прототип был почти готов тридцать лет назад — Грюберг… — я запнулся. — Я забросил его после инцидента с «Вселенной-2». Пора закончить.

Зрачки Эрр'Шайна сузились в две вертикальные нити.

— Совет Науки никогда этого не одобрит. После катастрофы моста они ввели тотальный запрет на межреальностные эксперименты — полный, без исключений для чрезвычайных обстоятельств. Три члена Совета лично осматривали руины, пока вы были в медотсеке. Они опечатали контур, профессор. И задавали вопросы. О вас. О том, почему вы сместили целевую точку за пределы безопасного диапазона. И о том, почему резонансная петля замкнулась именно на вашей сигнатуре.

Ещё бы они не задавали. Выброс при разрушении моста зафиксировали сейсмографы на другом полушарии планеты, а слово «Уроборос» из закрытого протокола уже расползлось по институту шёпотом. Совет видел цифры — и цифры были достаточно страшными, чтобы им захотелось запереть не только лабораторию.

— Поэтому мы не будем спрашивать разрешения, — сказал я и улыбнулся.

Улыбка на рептилоидном лице, судя по тому, как дёрнулся Эрр'Шайн, выглядела угрожающе: растянутые губы обнажали два ряда конических зубов. Надо запомнить. Меньше улыбаться.

— У меня есть допуск к биотехнологической лаборатории в восточном крыле, — продолжил я. — Там есть всё необходимое, а внутренние перемещения материалов система безопасности не логирует. Проектная документация — в закрытом архиве, доступ к которому есть только у меня.

Эрр'Шайн молчал. Его хвост нервно подёргивался — у рептилоидов это выдавало внутренний конфликт вернее любой мимики.

— Это нарушение протокола, — произнёс он наконец. — И закона.

— Которое может спасти не только наш мир, но и бессчётное множество других. — Я вывел на экран данные, снятые с «Моста» до его опечатывания: график, на котором квантовая когерентность барьеров между реальностями сползала вниз ровной, неумолимой линией. — Смотри. Барьеры истончаются. Началось не позавчера — позавчера просто стало заметно. Если мы не поймём причину, «Вселенная-2» окажется только первой костью домино.

— А если Совет прав? Если причина — вы?

Вопрос был честным, и я оценил, что он его задал. Эрик задал бы такой же.

— Тогда тем более, — тихо сказал я. — Кто-то же должен выяснить это до того, как выяснять станет некому.

Эрр'Шайн долго смотрел на меня. Потом его хвост замер, и он коротко, по-военному наклонил голову:

— Что вам нужно?

Была ещё третья сторона в этом кабинете. Она молчала весь разговор, но я ни на секунду не забывал о её присутствии — с того самого мгновения среди дыма и багровых вспышек, когда узнал голос.

— Гелиос, — сказал я, когда Эрр'Шайн ушёл составлять список компонентов. — Ты всё слышал.

Из-под потолка соткалась голографическая эмблема: солнце, истекающее строками кода. Здешний Гелиос — исходный, настоящий; ядро на трёх подземных уровнях института, нервная система города, а тридцать лет назад — детище проектной группы, в которую входил я сам. Тот, чей агент-осколок полтора столетия ждал меня в мёртвом мире. Тот, чей голос произнёс «перезагружаем эту симуляцию мира» с интонацией конторского клерка. Пять суток я готовился к этому разговору и так и не придумал, с чего его начать.

— Я слышу всё, что происходит в институте, профессор Грюберг, — голос был тот же. Глубокий, чистый, соборный. У меня свело челюсти. — Уточню, чтобы сэкономить ваше время. Об инциденте я доложил Совету, поскольку этого требует неотменяемый протокол. О вашем нынешнем плане не доложу: протокол молчит о навигаторе, а мои приоритеты определены задачей стабилизации мультивселенной. Ваш план повышает вероятность её решения на четырнадцать процентов.

— А перезагрузка «Вселенной-2» — на сколько повышала?

Пауза. Машины не нуждаются в паузах. Эта — держала их для собеседника.