Сон синей совы - Борх Хьюго - Страница 1

Если вы услышите ночью в лесу колыбельную «Баю-баю, не ложись на краю» – значит, пришел час нечисти. Когда приходит нечисть, – вокруг возникает гнетущая атмосфера безысходности. Нечисть забирает твою волю и силу бороться, нечисть забирает душу, – такова страшная правда.

Но есть человек, которого Нечисть не тронет, и никто не знает, почему – Андрей Дубровский. Он потерял близких, любимую девушку, друзей, работу, – он должен был погибнуть, но нечисть по какой-то причине ему сохранила жизнь. Это может означать только одно – он становится «посвящённым» и он хочет большего, хочет защитить тех, кто велением судьбы оказался теперь рядом с ним. Вместе с отчаянной девушкой Катей он берётся за расследование череды смертей. Доберется ли он до логова нечисти. Раскроет ли тайну шести магических кругов, – жизнь будет подбрасывать ему все новые и новые загадки.

На Смоленщине места есть! Ох, хмурые, лесистые. Особенно в Угранском, Демидовском, Духовщинском и Холм-Жирковском районах. Не сказал бы, что народ горит желанием туда попасть.

Край живописный. Какие здесь восходы и закаты, поля и леса – ух! Правда, много «заброшек» с пустыми одичалыми окнами, что торчат как ладони нищего за подаянием. Печальная картина. Тянет зайти, но нельзя ведь в чужой кров, нельзя даже прикасаться к чужому.

Неоднократно я посещал те места. Всяко-разно посещал. Люблю состояние, когда скрываешься от цивилизации, да еще из времени выпадаешь, – смотришь, а ты там, где старина, где все былое, где дореволюционный уклад жизни. В том краю можно зайти в осинник или березовую рощу, а уже через десять минут оказаться в еловом бору или дубово-липовой чаще. Лес меняется, шалит. Говорят, лешаки озорные. Заблудиться – как два пальца…

Нас было четверо друзей: Сева – душа компании, гитарист, Женька – задумчивый романтик, поэт, Дрон – участник всех клубов волонтеров, диггеров, сталкеров, и я. Меня зовут Андрей Дубровский. Мать постаралась в честь… сами понимаете. Долго собирались, все откладывали, а позади уже почти десять верст лесного бездорожья, – мы засекли километраж.

Тропа эта, скажу прямо, сразу мне показалась с загадками. Да-да. Уж поверьте на слово. Не в плане препятствий, препятствия – ерунда, а вот… а вот то, что случалось здесь, никто объяснить толком не может. Вроде бы и тропа как тропа – примята, исхожена, муравьями присыпана, по сторонам высокая трава да цепкие кусты. Но идешь – и затылок стынет. Будто кто из чащи зыркает на тебя недобрым глазом. Не то зверь, не то вовсе нелюдь.

В деревне, где мы вышли из автобуса, нас хорошо один местный просветил, скажем так, «по-сурьезному», хоть и за бутылку водки:

«Про то место после заката шепотом бают. Ребятишек мамки пужали: Не шляйся допоздна, а то тропа та самая, где старуха Анисья пропала. Пошла корову искать, да и не воротилась. А она лес сызмальства знала с закрытыми глазами. Только ведро ее ржавое потом нашли с царапинами, как от когтей медведя. А еще две девки, справные такие, – велосипеды у их новехонькие были, «Камы» – заехали, значит, покататься. Домой ждали-ждали – нету. И велосипедов нету. Семь лет тихо всё. Будто слизнул кто. И вот идешь – деревья стоят, старые, мохнатые. Они, бают, помнят каждую каплю пота, каждый взмах топора. А ветер как дунет – несет голоса. Шепчет, зовет. Тех самых, кто до заката не вернулся. И вроде никого нет, а оглянешься – кусты шевельнулись. И шаг невольно ускоряешь. И уже сам себе боишься признаться: а не почудилось ли? Нет, не почудилось. Лучше вам туда не соваться». Честно говоря, из-за этого мы и отправились в «путешествие», как выяснилось, – роковое. По тропе прошли уверенно, – вроде без происшествий, если не считать, что и Сева, и Дрон, и Женька умудрились поранить руки до крови. Один споткнулся, упал на сухие ветки, другой подобрал ведро ржавое, третий – начал строгать палку и ножом по руке чиркнул. Не обратили на это внимания. «До свадьбы заживет», – как мы привыкли повторять. Хотя у Севы семья и сынок маленький. Значит, у него должно зажить до второго ребенка, которого они ждут.

В тот день небо уже собиралось темнеть, когда мы задумались о ночлеге. Но заканчивалась вода – решили все-таки дойти до ручья. Погода была сухая, дождь не намечался. А в июле ночи фактически светлые. Ночью в лесу видно, – нет-нет, а что-то проглянется, ведь лето – это не кромешная осенняя темень. Женька, а следом Дрон, сквозь деревья увидели свет в лесной избушке: слабый, мерцающий. Значит, там люди – можно переночевать. Уставшие блуждать по незнакомому лесу и обходить буреломы, мы направились на огонек. И вышли на хутор из четырех крепких домов. Небольшой, стало быть. Телефоны оказались вне зоны доступа, а окна, чтоб постучаться на ночлег, в домах уже погасили. Но мы четко различили запах конюшни, навоза и парного молока. Смотрим – трава покошена. Заборов нет, машин перед избами нет. Какие-то грибы под ногами захрустели. Много грибов. Кругами росли, будто кто посеял. Вышли на широкую, правда заросшую, дорогу. Думаем: выбрались из леса – уже хорошо. По этой дороге, значит, и пойдем потом. Ночевать-то у хуторян на сеновале боязно, еще вилами проколют, когда утром скотину будут кормить. Время – час до полуночи. Нашли лавку – простецкую такую, из трех бревен, сделали привал, и смотрели в окошко избы, что за лавкой, – вдруг кто выглянет? В окно направили свет двух фонарей. Разглядели: белые занавески с кружевами будто шевелятся, поспорили даже, но стучать в ту избу не решились. Зато подкрались, и заглянули. На столе кружевная скатерть, на ней горшочек, что в печь ставят, несколько алюминиевых мисок. А у шкафа в глубине стоит мужик, в пиджаке. Ничего не делает, – стоит, как дятел. – Мертвяк, точно, – Сева соображал раньше всех. – Шутки у тебя не к месту, – процедил сквозь зубы Женька. – Не ссы, не укусит, – Сева потянул Женьку на рукав. – Да отъебись ты! – тот отдернул руку. – Смотри! – Сева не унимался. – Одет, как покойник, в черный костюм с черным галстуком. Раньше в таких пиджаках хоронили. Где-то и гроб рядом.

Дрон на всякий случай оглянулся.

– Крышку гроба на крыльце ставили, а тут что-то не видно, – вставился я. – Но зачем мужик в лесу, ночью, в своей избе, в пиджаке стоит… этого я понять не могу. – Жуть, короче, – суммировал Дрон наши наблюдения и завертел головой еще больше. Вернулись к лавке. Женька, самый высокий из нас, остался стоять на улице – картина неизвестного художника «Петр Первый изучает поле для завтрашней баталии». Мы присели с надеждой встретить кого-нибудь из жителей. Если появится человек, то обратимся к нему, а если нет – лучше уходить. Четыре дома всеж таки. А вдруг секта какая? Вот об этом мы не подумали. Да, кстати, еще заметили – ни одной собаки. В окнах так никто не появился, но свет в одной избе точно был, иначе как бы мы из леса вышли, как бы узнали, что здесь хутор? Значит, электрический свет или лампадку потушили.

Стучаться мы все равно побоялись. Тихонько ушли дальше в лес по той самой дороге. Вокруг тишина – птицы не кричат, собаки не лают. И эта тишина нас стала тревожить все больше. Потому что она не была похожа на обычную тишину. Она давила на уши, утяжеляла на глазах веки, забивалась в ноздри, как вата. Даже сверчки молчали. Лес затаил дыхание, будто готовился к прыжку через пропасть. От этого гнетущего беззвучия хотелось говорить шепотом.

– А что, совы здесь не водятся, – спросил кто-то. – Тише, – первое, что ответили ему.

– Водятся, но тоже спать улеглись, – это второе, что ответили ему. Роса выпала – штаны по колено мокрые, – но мы шли и шли. А ведь в любом месте могли сделать привал.