Большая охота Крика - Хеллмейстер Саша - Страница 2

Тогда Вик вскрикивал, тяжело дыша, и вскакивал, и садился в постели. Сердце стучало у него во всем теле, руки охватывал тремор, он был весь в слезах. Он плакал, потому что никогда никем так не дорожил, как ею,– и когда ее отнимали, лучше было бы, чтобы отняли его собственную жизнь. Однако это было слишком просто, слишком эгоистично: умереть самому и не видеть, что может стать с Лесли. Гораздо сложнее жить ради того, кого так сильно любишь, чтобы беречь его, покуда дышишь, и однажды все-таки неизбежно потерять.

Он вздрагивал в том сне, сне в воздухе между Техасом и штатом Мэн, и Лесли иногда поглаживала его смуглое запястье, лежавшее на ручке кресла. Когда она касалась его так, чувствовала, как он успокаивался, будто одно ее присутствие могло отогнать любую его тревогу,– и удивлялась, как менялись его черты, становясь из жестких и напряженных мягкими, близкими, родными. Самолет легонько качнуло. Вик уронил голову себе на грудь. Медленно его руки сжались в кулаки. Под веками быстро зашевелились глазные яблоки.

Он что-то видел. Он что-то проживал. Он был совсем не с ней, не здесь.

Небо в Охваре всегда казалось пасмурным: оно существовало на границе света и тьмы вечными сумерками, но звезд здесь не было, и Вакхтерон[2] тосковал по звездам.

Он любил смотреть на ночное небо и угадывать созвездия. Он не всегда понимал логику наименования, схожесть с тем, в честь чего их называют, но быстро выучил карту звездного неба и мог ориентироваться по ней. В его душе была надежда, что люди, которые сделали больно ему и кому он сам принес много боли, очистились той кровью, которую он пролил, и вознеслись туда, даже если этого не заслуживали. Иногда он пытался вспомнить их имена, их лица, но не мог. Иногда что-то мелькало в его разуме, когда он отходил от заполошного бешенства охоты: картины прошлого, далекие и близкие, виделись как сквозь мутное стекло. Он помнил плач и собственную бессильную ярость. Он помнил взрывы и крики. Кто-то звал кого-то сержантом: он был на войне? Если да, то в какое время и где он служил? За кого он бился и с кем? Где-то в его памяти воздвиглись остовы сгоревших домов. Нет, не только домов обычных… но и трейлеров. Пахло дымом и гарью, и от запахов этих ему становилось плохо. Маленькие ладошки колотились в темное окно. Помнил крики – звали на помощь, а он не пришел. Помнил, как тащил из тела чужие кишки, будто кровавую гирлянду. Помнил, с каким остервенением потрошил то ли человека, то ли оленью тушу, и руки были скользкими от крови. Помнил мольбы о прощении и пощаде. Помнил, что жалость из него вырвали, и он остался с дырой в груди, сам выпотрошенный, и никого прощать не хотел. «Ты настоящий герой, сынок, немногие поступили бы так. Я напишу об этом в рапорте». Слова скользили словно эхо. Помнил тьму и танец, и белые лица кругом. Ее руки обвивали его шею. Ей приходилось прижиматься к нему очень близко, она была маленькой рядом с ним – он наклонялся. Она дрожала и трепетала в его ладонях: он был полон гнева и нежности тогда. «Кем бы ни был этот ублюдок, мы его найдем: никто о нем знать не должен, иначе проблемы у нас будут огромные, гораздо большие, чем если он пришьет кого-то еще». Алые полосы, белая маска. Потрескавшаяся поверхность. Ложное лицо[3]…

Вакхтерон вздрогнул, когда услышал женский крик со стороны леса. Крик его встревожил и напомнил о статуэтке девушки, которую он вырезал – раз от раза вспоминая ее облик все лучше и детальнее. Он не хотел признаваться в этом, но думал о ней. Кто она такая и откуда он ее помнит?

Как если существовала бы цепь, протянувшаяся от его сердца к ее, кем бы та девушка ни была,– так цепь эта давила и сжимала с каждым днем все сильнее. Сначала тонкая, будто нить, она становилась вся тяжелее и весомее, и Вакхтерон порой растирал себе грудь и тяжело дышал, замирая на некоторое время, как человек, у которого что-то нестерпимо болит. Сегодня боль стала сильнее и серьезнее. Он отложил нож, посмотрел на небо, увидел птицу: ту самую, странного ворона. Задумавшись, Вакхтерон склонил голову набок, сам похожий на ворона. Ни одной эмоции не было на его старой маске, так плотно припавшей к лицу, точно она сама лицо это заменяла. Ворон кружил над лесом, там, куда Вакхтерону и другим охотникам из прерий путь был заказан. Зачем им в лес? Там убивают другие. Лучше оставить их в покое. Лучше заняться своим делом.

Дым ничего не сказал ему, хотя заметил, что он встревожен. Вакхтерон по-индейски сел, положил руки на колени и стал смотреть на кромку леса, туда, где что-то манило и звало его.

Наконец он не выдержал и порывисто поднялся. Мистер Буги вскинул темные брови.

– Куда ты?

– Хочу взглянуть, что там происходит, близ Кикапо,– сказал Вакхтерон и проверил томагавк в ножнах на бедре.

– Тебе сейчас было мало крови?

Их Жатва кончилась, а та, что велась в лесу, их не касалась. Дым с интересом вслушивался, но не встревал пока. Вакхтерон пожал плечами.

– Ну, допустим.

Буги дернул щекой и прошелся подальше от края обрыва – по древним, выбеленным ветром и временем костям исполина, на чьем теле они втроем обретались. Буги с Вакхтероном стали друзьями; оба знали это, не говоря громких слов, и знали, что могли друг другу доверять. Теперь же Буги казался раздосадованным.

– Я говорю правду,– тихо заметил Вакхтерон.

– Не в этом дело, брось,– поморщился Мистер Буги.– Я тебе верю, но ты сам не свой в последнее время. Ты все больше молчишь, и мысли в голове у тебя ворочаются неважные. Я вижу это и чувствую. Я не хочу, чтобы ты встрял в неприятности.

– Вроде каких?

– Вроде тех, которые тебя ждут, если ты разочаруешь Богиню.

Вакхтерон отвернулся, щелкнул языком. От своего он отступать не желал. Буги не выдержал, раскинул руки:

– И все же, зачем ты туда идешь?

– Я бы не стал выпытывать истинные намерения у того, кто о них говорить не хочет,– вдруг подметил всегда молчаливый Дым и затянулся сигаретой.

Вакхтерон усмехнулся. Помолчал. Затем поманил Мистера Буги к себе. Тот подошел ближе и навис над другом, уперев руки в бока.

– Хочу повидать кое-кого.

Он сказал это тихо, так, словно хотел сохранить в тайне лишь между ними тремя.

– Кого?– нахмурился Мистер Буги.

Дым молчал, курил себе и все щурился, думал о чем-то своем. Вакхтерон не ответил. Только медленно вынул из кармана за поножами вырезанную из дерева статуэтку и поднес ее к глазам, словно оценщик – дорогой камень. Наконец-то она получилась такой, как он хотел. Изгиб плавного женского тела, длинная шея и голова, откинутая назад. Длинная коса скользила за ее спиной, пару прядей Вакхтерон наметил на лице неглубокими бороздами, оставленными ножом. И, любуясь чертами, так запавшими ему в память, он сказал:

– Ту, с кем я прежде, подозреваю, был лично очень хорошо знаком.

Шло время, сменялись Жатвы, но не дни; здесь, в Овхаре[4], непрерывным потоком крови и гнева длились вечные сумерки, и в страшном этом мире мы были что заживо схороненными в братской могиле – без спасения, надежды или света, мы скорбели по себе, дожидаясь, когда первая горсть земли упадет сверху и все будет кончено.

После Палача я долго не могла прийти в себя: меня сковало слишком сильным страхом, идти в лес опять и опять, чтобы пройти через те же муки, было невыносимо – но куда деваться? Либо меня безвозвратно растерзают тах-тах-кле-ах[5], либо я попытаю счастья в борьбе за свободу.

Свобода… Все мы стремились к ней, толком не представляя, что будет, когда получим ее и получим ли вообще. Ни я, ни Майкл, ни Конни не знали, как отсюда выбраться, как не знали и те люди, которых мы изредка видели вдали в лесу – явно одного с нами горестного положения, однако раз за разом все мы упрямо пытались выбраться из ловушки, в которую угодили. Тяжело, к слову, бороться за то, чего даже не помнишь: теряется определенная мотивация, и все усилия сводятся к простому желанию не погибнуть самым мучительным образом, только и всего.