Шесть правил для мёртвого человека - Корнелюк Алексей - Страница 3

— Мне жаль, — сказал я.

Фраза вышла гладко. У меня были хорошие фразы для смерти. Смерть часто приходила в вопросы: умерла мать, умер ребёнок, умер муж, умер смысл, умерло что-то внутри, но тело зачем-то продолжило ходить на работу. Я умел делать лицо, которое не обещает спасения, но создаёт ощущение, что рядом есть взрослый. Сам я рядом с собой взрослого обычно не находил.

— Не надо, — сказала женщина.

— Что не надо?

— Чтобы вам было жаль. Вы его не знали.

— Тогда почему вы здесь?

Она чуть улыбнулась. Улыбка была плохая. Не злая, нет. Просто улыбка человека, который давно не пользовался этой мышцей по назначению.

— Потому что он знал вас.

Она протянула мне пакет. Я не взял.

— Как его звали?

— Илья Серов.

Имя ничего мне не сказало. Это было неприятно. Когда тебе сообщают о мёртвом человеке, который якобы связан с тобой, хочется хотя бы узнать в имени намёк. Но Илья Серов был одним из тысяч лиц, которые могли сидеть в зале, смотреть видео, покупать книги, писать комментарии, ждать ответа, не получать его и продолжать думать, что между нами есть связь.

— Он был моим читателем? — спросил я.

— Читателем. Слушателем. Учеником. Не знаю, как вы это называете, когда человек берёт ваши слова и начинает жить так, будто они написаны не в книге, а в инструкции к кислородному баллону.

Рубен подошёл ближе.

— Простите, мы можем как-то помочь организационно? У Германа сейчас плотный график, но если вы напишете в поддержку...

Женщина повернулась к нему.

— В поддержку я уже писала.

Рубен моргнул.

— Когда?

— Когда он был жив.

На секунду стало тихо даже в той части зала, где уборщики уже начали собирать пластиковые стаканчики. Я посмотрел на Нику. Она побледнела сильнее обычного. Рубен перестал жевать.

— Что вы хотите сказать? — спросил я.

Женщина снова посмотрела на меня. Кольцо на её пальце сдвинулось вверх, потом вниз.

— Он пытался попасть к вам на консультацию. Ему отказали. Потом он ходил на ваши лекции. Слушал записи. Читал книгу. Подчёркивал. Выписывал правила. Сначала стало лучше. Я даже думала, может, правда помогает. Он начал говорить, что хочет. Представляете? Мужчина после двенадцати лет брака обнаружил, что у него есть желания. Почти праздник. Только потом оказалось, что у него есть желания, но нет тормозов.

— Я не отвечаю за то, как люди интерпретируют...

— Конечно, — сказала она. — Я знала, что вы это скажете.

Мне стало жарко. Не стыдно ещё. До стыда далеко. Сначала всегда идёт раздражение. Стыд — это когда раздражение уже не на кого повесить.

— Послушайте, Марина...

— Я не называла вам своего имени.

Я замолчал.

— Вы назвали?

— Нет.

Она сказала это без торжества. Просто положила маленький камень на стол между нами. Я понял, что сам достроил её имя из воздуха, потому что хотел управлять разговором. Людям легче сочувствовать, когда они уже присвоили собеседнику имя.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Марина. Вы угадали. Или у вас все вдовы Марины?

Рубен тихо выдохнул носом. Ника смотрела в пол.

— Марина, — сказал я осторожно, — смерть вашего мужа — трагедия. Но если вы пришли обвинить меня...

— Я не знаю, пришла ли обвинить.

— Тогда зачем?

Она протянула пакет ещё раз.

— Чтобы вы прочитали.

— Что там?

— Его дневник. Ваша книга. Распечатки. Письма, которые он вам писал и не отправлял. Некоторые отправлял. Ответов, как я понимаю, не получил. Ещё флешка. Аудио. Видео. Всё, что осталось от человека, который очень старался стать собой.

Я посмотрел на пакет. Самый обычный пакет. Крафтовая бумага, слегка замятый угол, ручки перетянуты пальцами Марины. В таких пакетах дарят вино учителям, несут документы в МФЦ, передают вещи в больницу. Теперь в нём лежала чья-то попытка объяснить, почему он умер.

— Вы могли отнести это в полицию, — сказал я.

— Относила. Они сказали, состава нет.

— Психиатру.

— Он мёртв, Герман. Ему уже не нужен психиатр.

Она впервые произнесла моё имя. Без отчества, без уважения, без злости. Как будто мы давно знакомы, просто я об этом забыл.

— Чего вы ждёте от меня? — спросил я.

Марина посмотрела мимо меня, на сцену. Там ещё стоял высокий стул, на котором я сидел во второй части лекции. Рядом — столик с бутылкой воды. Свет уже приглушили, и сцена выглядела жалко, как лицо актёра после снятого грима.

— Не знаю, — сказала она. — Сначала я хотела, чтобы вы почувствовали то же, что чувствовала я, когда нашла его на кухне. Потом поняла, что это невозможно. Люди вроде вас чувствуют только то, что могут потом сформулировать.

Я хотел ответить резко. Даже нашёл несколько хороших вариантов. Один смешной, один умный, один такой точный, что она бы наверняка замолчала. Но в этот момент увидел на её руке маленькую царапину у костяшки. Свежую. Как будто она недавно ударилась или ударила. Глупая деталь. Ненужная. Но почему-то именно она не дала мне превратить разговор в сцену. Я взял пакет. Он оказался тяжелее, чем я ожидал.

— Я прочитаю, — сказал я.

Марина кивнула.

— Нет. Вы сначала захотите выкинуть. Потом решите, что прочитаете пару страниц, чтобы иметь моральное право не читать остальное. Потом найдёте место, где он написал о вас, и дочитаете до конца. Не потому что вы хороший человек. Потому что вы тщеславный.

Рубен шагнул вперёд.

— Послушайте, это уже...

— Всё нормально, — сказал я.

Марина застегнула пуховик. Пальцы у неё дрожали. Совсем чуть-чуть. Спокойствие, значит, было не природным. Собранным вручную.

— Там есть одна запись, — сказала она. — Последняя. Я долго думала, положить её или нет.

— Положили?

— Да.

— Почему?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Потому что в ней он вас благодарит.

После этого она ушла. Не хлопнула дверью, не обернулась, не оставила красивой фразы. Просто пошла к выходу, женщина в сером пуховике, одна из тех, кто утром покупает хлеб, помнит, где лежат детские справки, стирает полотенца, выносит мусор и однажды находит мужа на кухне рядом с книгой человека, который обещал научить всех жить.

Рубен сразу начал говорить. Что это опасно. Что надо передать юристам. Что не стоит реагировать эмоционально. Что люди нестабильны. Что известность всегда притягивает чужую беду. Что если история выйдет наружу, надо подготовить позицию. «Позицию» — прекрасное слово. В нём нет ни крови, ни кухни, ни ребёнка, который спрашивает, почему папа не просыпается. Только позиция. Ника молчала. Потом тихо сказала:

— Я проверю заявки по фамилии Серов.

Рубен резко посмотрел на неё.

— Не сейчас.

— Сейчас.

Она ушла быстрее, чем обычно. Я остался с пакетом в руке и с ощущением, что держу не бумаги, а чужой орган, ещё тёплый, завёрнутый в крафт. Интервью я дал плохо. Журналистка из «Практики жизни» спросила, как научиться слышать свои желания, и я ответил что-то настолько правильное, что самому стало тошно. Рубен потом сказал, что получилось глубоко. Когда продюсер говорит «глубоко», обычно это значит «не понял, но звучало дорого».

В гостиницу я вернулся около полуночи. Номер был стандартный: кровать, стол, зеркало, мини-бар, вид на соседнее здание, где в трёх окнах ещё горел свет. Я всегда любил гостиницы за честность. Они сразу сообщают: ты здесь временно, никому не нужен, утром тебя заменят. Дом делает вид, что любит тебя. Гостиница не врёт.

Пакет я поставил на стол. Потом перенёс на кресло. Потом снова на стол. Потом открыл мини-бар, достал маленькую бутылку виски, посмотрел на неё и поставил обратно. Я не был алкоголиком. Алкоголики так не говорят, знаю. Но я правда не был. Я просто любил иногда налить себе немного тишины. В тот вечер тишина не наливалась.

Я включил телефон. Сообщения, отметки, отзывы. Женщина из первого ряда уже написала пост: «Сегодня я поняла, что имею право быть плохой дочерью». Три тысячи лайков. Кто-то процитировал мою фразу про тюрьму с семейными фотографиями. Рубен прислал статистику продаж курса за вечер. Ника ничего не прислала.