АдвокатЪ (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 8

— Аркадий Голенев, к вашим услугам, — сухо кивнул я и сделал еще один шаг вперед. — Постарайтесь припомнить, узнал ли вас Иван Трофимович, когда вы вошли? И в котором часу последовал второй вызов, до сумерек или после?

— Я не собираюсь отвечать на вопросы дворового мальчишки! — возмущенно воскликнул Лебедев. Теперь он уже не был похож на вальяжного усталого кота, как во время беседы с Александром.

— Дворовый мальчишка и не стал бы задавать вам вопросы, — холодно сказал я. — Я дворянин и состою при деле моего покойного отца, а к данному разбирательству имею самое прямое отношение.

Доктор слегка пригасил свой гнев, но пальцы его заметно подрагивали. А взгляд метнулся в сторону ширмы в левой части комнаты.

— Николай Степанович, мои вопросы преследуют только одну цель, — сказал я. — Восстановить четкую картину событий того вечера. Ведерников назвал вас по имени, когда вы вошли?

— Все! — доктор резко поднялся. И глаза его снова стрельнули в сторону той самой ширмы, на которую я сначала не обратил внимания. Зато сейчас отметил этот его взгляд. — Я рассказал вам все, что помню! И дальнейшую беседу считаю не-це-ле-со-об-раз-ной! Надеюсь, вам известно значение этого слова? Потрудитесь покинуть мой кабинет, часы приема закончены!

— И мы благодарны вам за теплый прием, — поспешно ответил Александр. Незаметно схватил меня за рукав и оттащил назад. Его взгляд был красноречивее всяких ругательств. Глаза метали молнии почти в прямом смысле. «Ты все испортил, мальчишка!!!» — почти слышал я его мысли.

— Просим прощения за беспокойство, — едва заметно дрогнувшим голосом сказал Александр. Он неплохо владел собой, но в интонациях все равно угадывался и стыд за «проваленную» беседу, и гнев на нерадивого «помощника».

Доктор напротив уже овладел собой, так что провожал нас до прихожей весьма степенно и уверенно.

— Да что вы, молодой человек, какое тут беспокойство? — все тем же монотонно-меланхоличным голосом, что и в начале встречи, говорил докор, вежливо тесня нас к выходу. — Вот на прошлой неделе ко мне на прием Никанор Иванович хряка принес, вот то было беспокойство. Изволите ли видеть, хряк для него практически как человек, и негоже ему у коновалов всяких лечиться. Так этот самый хряк испугался, вырвался и с визгом начал метаться по моему кабинету…

Если мы сейчас просто так уйдем, я так и не узнаю ответа на свой вопрос.

— Простите, Николай Степанович, а можно мне в нужник? — немного невежливо перебил я хозяина кабинета. И даже как-то изобразил на лице нетерпение.

Доктор поморщился и махнул рукой, как бы показывая дорогу. Мол сначала в ту дверь, а потом налево.

— … больные из передней все поразбежались, Марья на стол забралась… — не стал прерывать своего рассказал доктор. А я удостоился еще одного яростного взгляда Александра Сергеича.

Я прошмыгнул в дальнюю часть передней к двери во внутренний двор дома доктора. Открыл ее и закрыл. Воспользовался тем, что доктор увлеченно рассказывает душещипательную историю про хряка, а Александр — очень внимательно его слушает, скользнул обратно в кабинет. Чисто! Даже полотняные шторки не шелохнулись.

Времени у меня было не особенно много, но когда я задавал свои вопросы, доктор несколько раз бросал тревожные взгляды на ширму, перекрывающую левую часть кабинета, ту, что за кушеткой.

Ага! При первом беглом взгляде я подумал, что ширма здесь просто для переодевания пациентов. Но сейчас чутье и профессиональная интуиция требовала прежде всего проверить, что именно скрывается за суровой тканью, на которой чьи-то умелые руки вышили простенький вроде бы цветочный узор. Но из-за него ширма выглядела почти произведением искусства.

Два быстрых шага наискосок приемного кабинета, и вот я за ширмой.

Что ж, я оказался прав дважды. Здесь действительно стоял видавший виды простецкий стул и рогатая деревянная вешалка.

Но также за ширмой скрывалась еще одна дверь.

Приоткрытая.

Не задумываясь, я тихонько нырнул туда. Судя по развитию событий в прихожей, до финала истории с хряком время у меня еще было.

Я огляделся и удовлетворенно хмыкнул.

У любой работы есть парадная сторона и изнаночная.

Парадную показывают публике, а с изнанки — работают. Вот и у доктора Лебедева имелась «изнанка». Я обратил внимание, что в приемном кабинете нет шкафа, в котором бы хранились бумаги. Только устрашающий медицинский шкаф со стеклянными дверцами. Но доктору ведь требуется вести записи, истории болезни, журналы посещений. И это никак не зависит от века, в котором все происходит.

Целая стена была отведена под полки, на которых были свалены журналы и папки. На первый взгляд — как попало и хаотично, но если присмотреться, то система все же имелась. На каждой полочке нацарапана буква, а на столе…

Да уж, это прямо-таки не стол, а чертоги разума!

На краю — раскрытый кожаный саквояж, рядом с ним на столешне выставлены стройным рядком пузырьки с лекарствами.

Наполовину полный графин с граненой хрустальной пробкой. И высокий стакан рядом. На раскрытой газете «Ведомостей» — чашка с неведомым порошком и ровная стопочка нарезанных бумажек. Мерная ложечка. Неровные клочки бумаги с пометками и короткими фразами.

И толстая тетрадь в клеенчатой обложке. На которой крупными буквами написано «Тетрадь посещений».

Ничего не двигая, я окинул стол взглядом, чтобы запомнить, что и где лежало.

И открыл тетрадь.

Мне нужны записи за двенадцатое марта.

Ага, вот они.

Я вел пальцем по незнакомым фамилиям. Письменная речь Лебедева была гораздо более скупой, чем устная. Рубленые фразы, а то и вовсе обрывки слов.

Будто шифровки пишет для самого себя.

Вот оно.

'Ведерников.

febris continua

помут.

muscae volitantes'

Латынь? Ну да, разумеется. Я напряг память, вызывая свои знания в этой области. Благо, приходилось уже сталкиваться. Медицина двадцать первого века тоже смешивала русский и латынь.

— Постоянная лихорадка, — прошептал я перевод. — Ловит мух. Что это за медицинский термин, интересно?

Однако главное мне было понятно — доктор точно помнит больше, чем сказал нам.

Я осторожно развернул вложенный между страницами огрызок бумаги.

— Ты кто еще такой? — раздался строгий девичий голос.

Я обернулся. Невысокая девчонка, светлые волосы заплетены в косу, рукава рубахи засучены до локтя, подол юбки подоткнут за пояс для удобства. Пришла наводить порядок после приема. Вот только лицо не «служаночье». Уверенное, губы плотно сжаты, а в руке не швабра вовсе, а увесистая кочерга.

— Марья, — быстро сопоставил я.

— Марья Николаевна! — поправила меня девчонка и взвесила в руке кочергу. — А вот ты кто? Немедленно отойди от бумаг отца!

Она шагнула к столу так, будто была готова вырвать тетрадь у меня из рук. В её голосе не было ни смущения, ни девичьей мягкости. Дом был её, бумаги были отцовские, а перед ней стоял какой-то чужой мальчишка, который посмел сунуться туда, куда не звали.

— Дайте мне минуту, — сказал я.

— Я сейчас же позову отца! — Марья качнула кочергой.

— И вашим отцом прикроют чужую аферу, — тихо сказал я.

— Что? — замерла Марья.

— Что слышали, — отозвался я. — Ваш отец промолчит в суде, одному жулику все сойдет с рук, а одну вдову с ее детьми просто вышвырнут на улицу.

— Да как вы смеете! — глаза девушки сверкнули. — Забрались к нам в дом, лезете в чужие дела…

— Я лезу туда, где взрослые решили сделать вид, будто ничего не происходит, — спокойно сказал я. — У вдовы забирают то, что должны были оставить детям. Ваш отец видел больного. Помнит больше, чем сказал. Этого уже довольно.

Марья опустила кочергу и упрямо сжала губы. Однако же… не закричала.

— Вы обвиняете моего отца в трусости? — с нажимом спросила она.

— Я думаю, ему удобнее промолчать, чем потом объяснять, почему врачебная память вдруг стала такой рыхлой, — ответил я. — А тем, кто давит на вдову, этого и надо.