АдвокатЪ (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 3

Так-так… Пашка полез спорить с содержанием бумаги, которую сперва надо было вышибить из процесса.

Мозгов у помощника не хватило, вот он теперь и ходил по комнате, подбирал листы, бросал их на стол и тут же снова сдёргивал.

— Они связку собрали, — говорил он уже больше себе. — Запись в торговой книге у них, видите ли, есть. Потом расписку нарисовали. И приказчик, Аркашка, будто бы всё это видел. Вот председатель потому и встал на то, что купец врёт реже мужика. А мне это чем крыть? Одними сомнениями⁈

Это я отметил сразу — перед судом здесь, может, и все равны, но явно есть те, кто равнее. В старой России сословие говорило куда громче любого довода разума.

Я ещё сидел на полу. Пальцы мелко дрожали. Горло саднило от недодавленного извинения. Только голова уже встала на место, и чем яснее я видел расклад, тем сильнее меня брала злость.

Павел Ефимыч сел в лужу на пустом месте.

Влез в середину конструкции и начал умничать про достоверность текста, хотя сперва надо было разбирать сам вход бумаги в дело. Кто внёс, когда приняли, как отметили и когда подшили. Азбука для желторотых. А этот павлин, видно, вышел красоваться.

Я поднял голову и открыл рот:

— Вас… вас…

Меня самого передёрнуло. В голове мысль стояла чисто и жёстко, а наружу полезла какая-то пережёванная каша. Слова цеплялись друг за друга, будто рот у меня был набит тряпками.

Щёголь резко обернулся.

— Что?

Я опёрся ладонью о пол и поднялся. Хотел сказать по-своему. Коротко. Так, как говорил всю жизнь, когда надо было резать по живому. Но наружу опять вышло не то.

— Не туда… полезли, — выговорил я, морщась от собственного голоса. — Не расписку надо было смотреть. Сперва, как она туды, в дело, вошла.

Он уставился на меня так, будто заговорил табурет. Да я и сам охренел, будто внутри у меня был встроен синтезатор речи.

— Ты чего, Аркашка, лепечешь… Ну-ка повтори! — Павел метнулся ко мне и ухватил за грудки.

— Ежели… — начал я и сам себя оборвал. Чёрт. Опять чужим ртом. Хоть бы перекрыть эту чужую болтовню. Я втянул воздух и заговорил уже ровнее:

— Коли расписка поздняя, чего вы в её слова вцепились? Сперва надобно было спрашивать, кто её принёс и отчего в дело подшили.

Вот… уже лучше. Дрянно, конечно, но заметно понятнее.

Павлик выпустил мою одежду и застыл, как истукан. Я видел по его туповатому лицу, как до него дошло всё разом. Его проняла своя собственная глупость.

Он рванул со стола выписку, потом вторую, ткнулся в дату, в отметку, в край подшивки и побледнел.

— Так… — сказал он уже себе. — Так.

Потом вскинул на меня глаза.

— Кто тебе это сказал? Александр Сергеевич?

Я молчал. Вот же павлин. Я ему дыру показываю, где у него потекло, а он вместо жалобы тянет с меня признание.

— Я тебя спрашиваю, пакостник, это он тебя натаскал?

Кто такой Александр Сергеевич, я тоже, кстати, вспомнил. Нет, не Пушкин, а Полотно, второй помощник хозяина конторы. А заодно — кость в горле этого щеголя.

В этот момент дверь со скрипом открылась, и в комнату вошёл хозяин конторы.

Лет пятьдесят, может, чуть больше. Сухой, подтянутый, с тяжёлым усталым лицом и собранностью человека, привычного к власти. Он вошёл быстро, на ходу снимая перчатки, и одного взгляда ему хватило, чтобы увидеть всё сразу: бумаги на полу, опрокинутый табурет, меня у стола и Павла Ефимыча с листами в руках.

— Что стряслось? — спросил он коротко.

Павел Ефимыч развернулся к нему мгновенно и открыл рот.

— Я сам вижу, что стряслось, — отрезал хозяин. — Вы мне в окружном суде и без того довольно показали. После такого помощника присяжного поверенного не хвалят, Павел Ефимыч. После такого ему долго припоминают — и в конторе, и в палате.

Вот тут щёголь и проявил себя в своей натуре тонкой крысячьей организации. Мою мысль он сожрал быстро, а теперь уже устраивал её поудобнее в собственном рту.

— Сергей Аполлонович, ну зря вы так… я вообще-то понял, где у нас дело осело, — заговорил он поспешно. — Я… ну, в смысле, Александр Сергеевич, взял спор по расписке не с того конца. Надо было сперва жать на самый порядок её внесения в дело. Кто подал, когда приняли, как прошла отметка и в какой день её подшили к делу. Пока происхождение бумаги мутно, суду нельзя было вязать её с торговой книгой и приказчиком.

На секунду Павлик перевёл дух и начал стелить себе солому:

— Мне, видно, подали выписки вразброс, и я поздно увидел разрыв по датам. Да и копия канцелярской отметки, что принёс Аркашка, была переписана кое-как. Если бы сводка лежала у меня в порядке ещё до заседания, я бы за этот шов взялся сразу.

Вот же сука, гляди как стелет! Шустрый какой! Он не просто украл мысль, а сразу отмыл себя и удобно перевёл стрелки. Такие люди в ремесле всегда водятся. Проиграют, тут же объяснят, почему виноват кто-то другой, и заодно успеют утащить чужой ход.

Присяжный поверенный подошёл к столу, взял у него листы, быстро пробежал глазами даты, отметки и поля. Лицо у него почти не изменилось.

— Для нынешнего заседания поздно, — сказал он. — Для жалобы, возможно, годится. Если разрыв по приобщению там и вправду есть, надо брать канцелярию за горло, а не рассуждать о правдивости расписки.

Павел кивнул слишком поспешно.

— Я сейчас же сведу всё по дням, Сергей Аполлонович. И Аркашку заставлю переписать как следует. Ошибка, конечно, не моя… но мы ведь с Александром Сергеевичем всё-таки работаем в одной конторе.

— Сведите, — холодно сказал хозяин. Потом окинул взглядом бумаги на полу, опрокинутый табурет и будто бы вспомнил что-то попутное: — Так что вы с Аркашкой решили? Выкидывать его на улицу, как намедни толковали?

Неожиданно? Да как-то не особо, честно говоря. Но Павел Ефимыч теперь посмотрел на меня иначе. Без прежней ленивой злости, что ли. Теперь в глазах у него жадно поблёскивало.

— Нет, Сергей Аполлонович, — сказал он после короткой паузы. — Я передумал. Пускай пока останется.

И добавил, кривя рот:

— С него, как видно, ещё можно взять пользу.

Ага. Сам только что едва шкуру спас — и сразу вспомнил, что выбрасывать полезное рано. Я удержался, чтобы не подмигнуть Павлику.

Молча слушал и опустил взгляд на свои руки. Тонкие, подростковые. На костяшках мелкие ссадины. Под ногтями чернильная грязь. Рукава дешёвой рубахи вытерты на локтях. Жилет сидел дурно, будто перешит с чужого плеча. Башмаки хорошо так поношенные, на одном вместо шнура тесемка, подошва на левом уже отходила.

В тёмном стекле шкафа мелькнуло отражение — долговязый бледный мальчишка, лет семнадцати, не больше.

Аркашка Голенев. Письмоводитель при конторе. Сирота.

Память кольнула и на этот раз дала больше. Отец умер, оставив долю в деле и деньги, которые до моего совершеннолетия числились за мною, но ходили не в моих руках. По закону распоряжаться ими я ещё не мог. Мною и моим добром ведал опекун. Тем самым опекуном и был Сергей Аполлонович.

Расклад вырисовывался занятный.

Минуту назад моё имя поднимало на ноги судей и прокуроров. Здесь меня звали Аркашкой, как дворового мальца, которому можно бросить бумажку в лоб и велеть ловить корзиной.

Но вычленил я другое — по здешнему закону я и вправду ещё числился чьим-то подопечным добром. С неплохим капиталом за спиной… некогда неплохим. Эта троица, похоже, успешно сливала всё нажитое непосильным трудом моего отца в унитаз.

Вот почему меня держали здесь. Даже не из жалости. Чтобы мальчик был на глазах, а его будущее — под рукой. Кормили меня, одевали кое-как, учили работе и каждый день напоминали, сколько я им должен за то, что они не дали мне пойти по миру с моим же собственным капиталом.

Раньше меня ещё терпели под рукой. Теперь, выходит, готовы были и за забор выкинуть. Полезное уточнение.

Что ж.

Хватит.

Я уже понял главное. Я в прошлом, в Российской империи, где-то под самый конец девятнадцатого века, судя по портрету Александра III на стене. Я никто. За мной нет имени, положения и силы. Есть только голова, ремесло и несколько минут форы, пока они не догадались, что мальчик у корзины кончился.