АдвокатЪ (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 13

Меня держали на скупом содержании не потому что у меня нет денег. А просто потому что эти деньги давно уже жили своей жизнью. Бегали, крутились, приносили прибыль в чей-то чужой карман.

Я начал быстро писать на чистой странице:

Дело первое. Голенев А. И.

Предмет: имущество малолетнего.

Факт: 840 рублей чистыми с арендной части за зиму.

Расход на содержание: неизвестен.

Кто распоряжается: Сергей Аполлонович.

Проверить: опекунский отчёт, арендные книги, договоры, срок совершеннолетия.

Подумал, и в разделе «Ведерникова» записал следующее:

«По этому делу приходили заранее. Хотят, чтобы мы сделали вид, но по-настоящему не защищали».

Поставил точку и улыбнулся. Вот это уже было начало настоящей охоты.

Пламя оплывшей свечки затрепетало, намекая, что скоро погаснет. Но пока она еще горит, я успею написать еще несколько строчек.

Итак, что нужно купить за свои деньги:

1. Крепкую тетрадь.

2. Подбить сапоги.

3. Пачку плотной бумаги.

4. Тесьму или шнур для перевязки пачек.

5. Новую свечу.

На последнем пункте фитиль свечки зашипел, пламя заискрило и погасло. Оставив меня в полной темноте. Что ж, главное я уже сделал. Наощупь я сложил листы бумаги друг на друга. Вернул карандаш в стакан. Забрался под тощее одеяло и теперь уже мысленно набросал план на завтрашний день.

Первым делом нужно пощупать аптекаря. Этот след может быстрее всего протухнуть быстрее всего. Второй очередью — церковь. Батюшку в лоб, ясное дело, не взять, значит действовать придется через порядок и пономаря.

Доктора пока что трогать не следует, пусть он сам посидит какое-то время с мыслью, что его память могут начать мерять по его же собственным записям.

А что касается моих денег… Так, стоп. Прежде всего, не надо смешивать. Дело вдовы — отдельно, мои деньги — отдельно. Не тащить за одну нитку, пока она не оборвется, а держать в руке сразу несколько. И знать, за которую тянуть первой.

В первую секунду после пробуждения я подумал, что бытие Аркашкой Голеневым мне привиделось. Но всего на короткий миг, ровно до того момента, как я понял, что именно меня разбудило.

Что еще за неприятный дробный стук, отдающийся прямо в мозг?

Но уже в следующую секунду я понял, что стучат мои зубы. А сам я скукожился каралькой под тощим одеялом. За ночь моя комнатенка выстудилась, от окна сифонило уличным холодом. Снаружи едва-едва брезжил рассвет.

Усилием воли я заставил свое закостеневшее тело разогнуться, спустил со своего сундука-кровати ноги. И к списку необходимых для жизни вещей добавилось большое теплое одеяло. Пока что только мысленно, потому что для записи было еще темно.

Аркашкино тело отчаянно сопротивлялось, я чуть ли не ушами слышал хныканье и ощущал каждой клеточкой тела желание заползти обратно под одеяло, чтобы провести там как можно больше времени. До тех пор, пока кто-нибудь не придет и не ткнет под ребра. Авось до полудня и не вспомнит никто про Аркашку, а чем меньше на глаза попадаешься, тем меньше тычков получишь.

Это все тоже укладывалось во вчера открывшуюся мне картину. И я твердо вознамерился эту картину изменить.

Сжав зубы, я взял верх над убогими желаниями аркашкиного тела и заставил его сделать несколько энергичных махов руками, чтобы разогнать кровь. Потом несколько приседаний. Крупная дрожь, бьющая тело, унялась, но чтобы согреться по-настоящему, требовалось чуть больше, чем утренняя зарядка.

Желудок подвело от голода.

И с этим тоже следовало что-то сделать. Для Сергея Аполлоновича держать Аркашку «в черном теле» — это такой же инструмент. Голодный и замерзший парнишка туго соображает. А значит и я вместе с ним. Значит мое тело в первую очередь следовало накормить. И позаботиться о том, чтобы не стучать зубами от холода вместо здорового и крепкого сна.

Мое положение, мои деньги и мой статус — вопросы несомненно важные. Но решить их я не смогу, если буду голодным и замерзшим. На одной тренированной воле из моей прошлой жизни далеко не уедешь. И само аркашкино тело, и его бытовые условия следовало привести в порядок.

Я высунулся во внутренний двор. У колонки стояла давешняя конопатая девчонка и наполняла ведро водой. Как ее звали, аркашкина память мне не подсказала.

— Что это вы в такую рань поднялись, барин? — девчонка стрельнула глазами и захихикала, прикрыв рот ладошкой.

— Доброе утречко, красавица, — я улыбнулся и подмигнул.

Девчонка снова прыснула. Но тут из кухни раздался недовольный окрик Пелагеи.

— Таська, тебя только за смертью посылать!

«Таська — это, видимо, Анастасия», — про себя отметил я. А девчонка ойкнула, обнаружив, что вода уже переливается через край. Схватила ведро и скрылась в кухне.

Внутренне содрогнувшись, я подошел к колонке. Контакт с ледяной водой — это последнее, чего мне сейчас хотелось. Но блюсти человеческий вид было важнее. Так что я тщательно умылся и прополоскал рот. И, причесав волосы пятерней, тоже устремился в кухню. Дворня просыпалась еще до рассвета, так что здесь уже вовсю кипела работа. А еще здесь было тепло. После ледяного умывания, мне показалось, что вообще как в бане.

— Аркашка, ты чего в такую рань? — повторила вопрос Таськи Пелагея. Руки ее были по локоть в муке, а на поварском столе перед ней — большой ком пышного теста. — Спал бы еще себе.

— Кто рано встает, тому бог подает, — ответил я. — Пелагея, а что у нас насчет завтрака?

От удивления она даже тесто месить перестала. Не от возмущения просьбой, а именно от удивления. Как будто раньше никогда не слышала от Аркашки подобной просьбы. Да еще и в такой час. По глазам было заметно, что в голове ее сейчас идет усиленная работа мысли, чтобы какой-то логикой данный феномен объяснить.

Удивление сменилось напряжением. А потом снова жалостью.

По всей видимости, логическая дорожка привела ее в выводу, что раз Аркашка, который раньше пискнуть боялся и ждал, когда она его накормит, сам пришел за едой, значит совсем плохи его дела.

— Таська, ну ты где там? — прикрикнула она. — Поухаживай за гостем, не видишь, у меня руки в муке!

Конопатая Таська показалась из-за печки. Щеки разрумянились, глазами постреливает. Хихикает.

— Есть вчерашний пирог с луком и кашей, — жеманясь, сказала она. — Каша-размазня есть, ночь в печи томилась, картошечка печеная… Сбитень, грузди соленые с ужина остались…

— Все давай, Настасья, я голодный, как стая волков! — я подмигнул девчонке, от чего она тут же покраснела до ушей. — Может помочь чем?

— Нет! — взвизгнула девчонка. — Ты садись лучше, а не крутись под ногами!

Возражать я не стал и сел. Поймал на себе внимательный взгляд Пелагеи. Потом та посмотрела на Таську, которая металась по кухне, собирая на стол. И что-то такое цепкое в ее взгляде появилось. Будто снова закрутились невидимые глазу шестеренки, разгоняющие мысли в голове кухарки. Она смотрела то на меня, то на Таську.

— Ты маслица-то побольше лей, — сладким голосом пропела Пелагея.

Словно что-то переменилось в кухне. Как будто из жалкого приживалы я перешел в какое-то другое качество…

Таська, все еще пунцовая, то ли от жара печки, то ли от смущения, подскочила к столу и плюхнула передо мной миску, полную разварившейся гречневой каши, политой сверху каким-то ароматным жидким маслом. Следом появилась плоская тарелка с кусками теплого пирога. И кружка, из которой одуряюще пахло медом и ароматными травами — сбитень. Ни яиц, ни молока, ни мяса… Ах да, на дворе — шестнадцатое марта. Великий пост, должно быть. Впрочем, вид и запах еды все равно заставили мой рот наполниться слюной. И желание было самое что ни на есть приземленное — смолотить всю эту вкуснятину до последней крошки. И еще и добавки попросить!

В конце концов, раз я пока что работаю у Сергея Аполлоновича за еду, то воспользоваться своей «зарплатой» намерен целиком и полностью.

— Вот, — Таська положила рядом с тарелкой большую оловянную ложку, отдернула руку и снова захихикала.