Благотворительница (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 3

Он приподнял бровь, будто хотел сказать «на тебя не похоже».

— У баронессы Лерхен есть родной дядя, который о ней заботится.

Я чуть склонила голову.

— Разве не ты говорил, что жене губернатора подобает заниматься благотворительностью? Визит к больному и забота о сироте — что может быть более подобающим?

Андрей снова отвернулся к окну.

— Я не вижу саней у крыльца.

— Я не велела запрягать. Хочу прогуляться.

— Неразумно.

Я подавила желание запустить в него муфтой. Да что это за человек, только и провоцирует чем-нибудь в него швырнуть! А если в следующий раз у меня в руках будет что-то по-настоящему тяжелое?

— Хочу прогуляться, — ровным тоном повторила я.

Не объяснять же Андрею, что я устала торчать в четырех стенах. Что я хочу увидеть мир снаружи дома — настоящий, большой мир, чтобы избавиться наконец от сюрреалистичного ощущения дурного спектакля, которое до сих пор иногда накатывало. Избавиться от снов, в которых я выходила на крыльцо в своем допотопном наряде — и оказывалась на остановке, полной людей.

— Вчера ты едва не упала в обморок после тура вальса, — напомнил он.

— Сегодня рядом со мной не будет мужчины, который вскружил мне голову.

Он ответил не сразу.

— Твоя голова слишком непроста, как выясняется, чтобы рисковать ею, поскользнувшись на весеннем льду.

Я мило улыбнулась.

— Голова вообще — предмет темный и исследованию не подлежит.

Он дернул щекой: этот спор на ровном месте, кажется, раздражал его так же, как и меня.

— Я распоряжусь, чтобы за тобой ехали сани.

— Дело твое, Андрей. Хочешь меня проверить — можем прогуляться вместе. Скрывать мне нечего.

Визит к Лерхенам уже в самом деле ничего не изменит после ночного разговора, даже не добавит еще одну монетку в копилку странностей — она и без того полна так, что в нее ничего не влезает.

— Я беспокоюсь о твоем здоровье, — сухо заметил он.

— Тогда предлагаю тебе подумать, где заканчивается забота и начинается контроль. — Я поправила капор. — Извини, здесь слишком сильно натоплено.

Я прибавила шагу, пока Андрей не придумал очередной веский аргумент, чтобы все же запихнуть меня в сани.

На ступенях крыльца не было ни следа снега или льда, дворник постарался на славу. Влажный морозный воздух ударил в лицо. Я вдохнула его — глубоко, насколько позволял корсет. Господи, как же хорошо! Дом пах лавандой и полынью, которыми перекладывали белье, розовой водой — ее время от времени распыляли в гостиной, вкусной едой, воском и свечной гарью, иногда — хлоркой. Улица — подтаявшим снегом, дымком из печных труб, лошадиным навозом — после нескольких недель в четырех стенах даже этот запах казался подарком — и блинами.

Я зашагала по тротуару, стараясь не вертеть головой по сторонам слишком уж откровенно. Анне Светлоярск казался деревней. Я видела каменные дома, с удовольствием разглядывала узоры каменных оград.

Московская улица, местная Рублевка. Парадный фасад губернии. Здесь можно было не надевать калоши: снег на тротуаре расчищали до брусчатки. Будочник при виде меня вытянулся во фрунт. Я благосклонно кивнула ему. Прохожие расступались. Люди в крестьянской одежде кланялись, снимая шапки. Чистая публика тоже кланялась — не так глубоко. Еще немного, и у меня голова отвалится от непрерывных кивков. Пожалуй, в чем-то Андрей был прав, когда предлагал мне ехать в санях. Губернаторша, просто так прогуливающаяся по улице, событие примерно такого же масштаба, как мэр, раскатывающий по вверенному ему городу на велосипеде.

С другой стороны, предыдущий царь любил гулять в одиночестве по Петербургу, нынешний тоже много ходит пешком. Так что близкая к власти персона на улице без охраны не такая уж редкость.

Мозг выцепил ровный стук копыт за спиной, я оглянулась. Пожалуй, не совсем без охраны. Андрей все же послал за мной сани, и теперь они ехали следом в почтительном отдалении. Что ж, пусть едут, скрывать мне по-прежнему нечего.

Я свернула к Соборной площади, прошла мимо парка. Взгляд упал на чашу водоразбора. Большая, каменная, но вода в нее текла из деревянных труб, которые брали начало от родников у Лысой горы. Работа предыдущего губернатора, который обеспечил город водой. Хрустально-чистой.

Когда-то.

Вот водовоз в засаленном тулупе черпает воду потемневшим деревянным ковшом, чтобы перелить ее в бочку. Бочка, к слову, выглядела так, будто ее не мыли с сотворения мира. Вот баба поставила на брусчатку пару ведер вместе с коромыслом. Взяла одно, окунула в чашу, вернула, окунула второе. Вот бродячая собака вскочила на край и начала лакать.

Не хватало только пролетающей птички для идеального бактериального бульона.

Объяснять что-то бесполезно. Микробов в капле воды обнаружили еще в семнадцатом веке, но понадобилось почти двести лет, чтобы связать их с болезнями. Я вздохнула. Подобрала уже подмокшие по подолу юбки и зашагала дальше.

Не знаю, чего я ожидала от улицы с названием Немецкая. Идеального порядка? Ровных аккуратных домиков с рождественской открытки?

Мне навстречу с улицы вывернула ватага парней. У одного синяк на пол-лица, у другого одежда запятнана кровью из разбитого носа, третий баюкает руку. Порыв ветра донес сивушный дух.

— А ты видел, как я ему вмазал! — расслышала я, отступая в сторону.

Похоже, традиционная масленичная забава — бои стенка на стенку на льду Волги, куда собирался народ со всего города, — сегодня удалась. По крайней мере для этой компании.

А Немецкая улица в самом деле оказалась ухоженной. Двухэтажные домики, большей частью деревянные. Резные ставни. Впечатление портила только снежная каша под ногами, от которой и калоши не спасли, — щиколотки мгновенно промокли и замерзли.

Я покосилась в сторону саней, все еще следовавших за мной. Стоит, пожалуй, отодвинуть в сторону самолюбие и сесть в них, пока до колен не промокла. Или сперва узнать, далеко ли идти? А то сяду, и тут же придется выходить.

— Скажи, милая, где здесь дом барона Лерхена? — спросила я проходившую мимо бабу.

— Ниже по улице, барыня. — Она махнула рукой. — Чуть пройдете, а как кирха видна станет, там и дом рядом. С пристроем, на нем вывеска.

Значит, пешком. Действительно, шпили кирхи показались совсем скоро, а там нашлась и вывеска. Я потопала ногами на крыльце, стряхивая снег с калош, и позвонила.

Горничная открыла мне дверь. Голос Карла Лерхена, дяди Варвары, я услышала, едва зашла в дом.

— У Фридриха слишком много долгов. А у тебя слишком мало поддержки.

Я скрежетнула зубами, напомнив себе, что чужие семейные свары — не мое дело. Даже если мне хочется придушить «заботливого» дядюшку.

Тем более вполне возможно, что придушить на самом деле мне хочется вовсе не его, а другого «заботника».

Во время визита мне не нужны были свидетели, поэтому пришлось выпроводить Карла — и, надо признать, получилось это не без труда. Намеков этот тип совершенно не понимал или делал вид, что не понимал. Пришлось быть невежливой.

А вот Фридрих, отец Варвары, мне понравился. Как пациент — судить о его человеческих качествах пока было не по чему. Если не случится повторного инсульта, все не так плохо. Полусидел в кровати, меня узнал — и испугался: нечего губернаторше делать в его доме. Пытался говорить. Предсказывать, насколько он восстановится, я бы не рискнула без нормального осмотра. Да и вообще — все же не моя епархия. Поэтому и обнадеживать зря Варвару я не стала. Дополнила рекомендации, которые дала на балу.

Она слушала внимательно. И на миг мне показалось, что эта девочка поняла, кто я на самом деле.

Показалось. Откуда бы ей догадаться о таком?

Когда я вышла на крыльцо дома Лерхенов, кучер подогнал сани ближе.

— Изволите сесть, барыня?

Я посмотрела на мокрый подол платья, на начинающую подмерзать кашу под ногами. Солнце спустилось ниже, и в воздухе появился холод — хоть дни уже пахли весной, по ночам еще морозило вовсю.