Благотворительница (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 17

Покровская вопросительно посмотрела на меня. Пришлось пояснить про инфекцию, то есть миазмы, которые легко растащить по полу подолом юбки.

Арсеньева, конечно же, промолчать не смогла.

— Оказывается, благотворительность требует не только доброго сердца, но и приличных коленей. Что ж, если об этом узнают в городе, то к спискам моих добродетелей прибавится и ловкость.

Я все-таки прыснула. Неприлично, не вовремя, но удержаться было выше моих сил.

— Если об этом узнают в городе, Елизавета Михайловна, я буду все отрицать.

— Даже мою ловкость? — делано расстроилась она.

— Особенно вашу ловкость. Она опасна для общественного спокойствия.

Я вылезла в окно, протянула руку Покровской, чтобы она могла опереться, но попадья справилась на удивление легко. Только когда мы пошли вдоль дома, негромко заметила:

— Вот отец Павел повеселится, узнав, что на старости лет я начала лазить в окна к незнакомым молодым людям.

А еще он добавит очередную странность в копилочку наблюдений за губернаторшей. Пожалуй, мне надо самой приехать и поговорить. Надо только обдумать — к духовнику за советом или к Павлу Кондратьевичу, в миру Покровскому, с визитом.

Но это позже.

Лука, увидев нас в окно, распахнул створку. Помог влезть мне, потом и Покровской. Поклонился:

— Здравствуйте, матушка Евдокия Степановна.

Еще один поклон — мне.

— И вам, ваше превосходительство, благодарность моя за подмогу.

Я покачала головой.

— Не меня, матушку и других дам благодари.

Лука собрался было снова кланяться, но Покровская жестом остановила его.

— Не о чем тут говорить. Парни справляются?

— Я им обсказал все, как ее превосходительство Анна Викторовна научила. Справляются. — Он поколебался. — Дозвольте во двор выйти, хоть свет белый повидать.

Я покосилась на улицу, где уже опустились сумерки.

— Выходи, конечно. А потом отдохни, ты весь день на ногах. Поесть-то тебе принесли?

Вместо ответа он махнул рукой куда-то в угол, где стояли опустевшие миски.

— Поел, благодарствую. Покурить бы — мочи нет!

— Ступай.

Он ловко выбрался в окно.

В этой палате тоже прибавилось детей. Я шагнула к постели ближайшего новенького. Мальчишка лет восьми сжался, вцепившись в одеяло так, что пальцы побелели.

— Я тебя не обижу, — пообещала я.

Он замотал головой. Кажется, еще немного — и разревется.

— Позвольте мне. — Покровская мягко отодвинула меня в сторону. Склонилась над мальчиком. — Ну что ты, голубчик. Испачкался?

Мальчишка покраснел, на глаза навернулись слезы.

— Бывает. Болезнь стыда не знает, и мы с Анной Викторовной тебе стыда не прибавим, — негромко заговорила она. — Что случилось — то случилось. Сейчас чистое дадим, питья принесем, и станет легче.

Мальчишка перестал мотать головой, но одеяло не отпустил.

Евдокия Степановна выпрямилась.

— Ветошь, чистую воду и чистое белье.

Один из парней бросился выполнять приказание. Покровская снова склонилась над мальчиком. Погладила его по голове.

— Все видали, — продолжала Евдокия Степановна тем же ровным голосом. — И малых детей, и стариков, и больных. Не ты первый, не ты последний. Можно? — тихо спросила она, когда рядом с ней на табуретке появились таз и ветошь.

Он едва заметно кивнул, и только тогда она тронула край одеяла. Чтобы не смущать мальчишку, я занялась пока другими новенькими. Тяжелых, к счастью, не было. Игнат понял, что к чему, и стал отправлять в палату детей по первым же симптомам.

— Анна Викторовна! — окликнула меня Покровская.

Я вернулась к мальчику. Присела рядом.

— Как зовут?

— Петька, — прошептал он.

— Пить можешь? — спросила я, закончив обследование.

Мальчишка замотал головой.

— Снова стошнит.

— А мы аккуратненько, по ложечке. — Я обернулась к Покровской. — Евдокия Степановна, поможете? Не торопясь.

— Поняла, — сказала она. — Петя, слышишь? Будем пить по капельке. Как птенца поят.

— Птенец я, что ли? — еле слышно буркнул он.

— Сейчас — птенец, — серьезно сказала матушка. — Встанешь — снова будешь орлом.

Мальчишка смущенно улыбнулся.

У остальных мальчиков в палате дела обстояли примерно так же. Кому-то стало лучше, кто-то пока без динамики, но никто не затяжелел. Николку держал на коленях один из старших подростков.

— Лука Семенович сказал пока не трогать, сейчас вернется и будет дальше поить, — отчитался он.

Малыш застонал, потянулся к лицу. Парень бережно поймал его руку.

— Мешает ему.

— Мешает, — кивнула я. — Но придется потерпеть.

— И переодеть бы его. — Подросток указал на мокрую рубашонку.

Почки начали работать. Это просто замечательно.

— Евдокия Степановна, можете нам помочь? — позвала я. Забрала малыша из рук парня. — Принеси ему чистое. И ветоши на подгузник.

Ветоши дамы привезли несколько мешков, и как же она была сейчас кстати!

— Что это? — ахнула Покровская, склонившись над Николкой.

— Это трубочка для питья. Он слишком слаб, чтобы пить сам: если лить в рот, захлебнется или снова вырвет. Как теленка из рожка поят, когда сам не берет, только здесь не рожок, а трубочка — прямо в желудок, — объяснила я. — Трогать ее нельзя. Даже если очнется и начнет сердиться. Только когда сам пить сможет, тогда уберем.

— Поняла, Анна Викторовна, — сказала она. — Хорошо, что вас Господь надоумил, как помочь.

Господь надоумил. Пожалуй, так и буду всем говорить.

Лука вернулся, принял смену у малыша.

— Ехали бы вы домой, матушка, — сказал он мне. — Его превосходительство-то, поди, беспокоится. Уехала супруга сирот проверить и пропала. Да и лица на вас уже нет.

— В самом деле, Анна Викторовна, — подхватила Покровская. — Рук у нас теперь хватает. Мальчики вон, которым полегче, молодцы, помогают. Распределим работу так, чтобы к утру никто с ног не валился. Вы сегодня свое дело сделали, теперь дайте другим поработать.

Я не стала спорить. Только девочек еще раз проведаю.

Первой, кого я увидела, заглянув в окно, была Глаша. Она свернулась клубочком на лавке, положив ладони под щеку, и мирно спала. Кто-то укрыл ее старой шалью, и от этой картины у меня защипало в носу.

Арсеньева заметила меня в окне. Распахнула створку.

— Анна Викторовна, помните, что я говорила про мертвых благотворительниц? Немедленно домой, а то я не поленюсь нажаловаться Андрею Кирилловичу.

— А я подтвержу, что вы вознамерились уморить себя работой! — поддакнула Белозерова.

Пришлось уйти.

Переодевшись в чистое, я вышла во двор. Вдохнула морозный воздух.

— Федор, домой. И гони. К ужину надо успеть.

— Что есть мочи?

— Только так, чтобы живыми доехали.

— Обижаете, барыня, — покачал он головой.

И погнал. Что есть мочи.

Сани летели по практически пустой улице. Я закрыла глаза: стоило бы отдохнуть, но мозг отдыхать не собирался.

В приюте должны справиться. Система налажена, дамы умны и расторопны, и слуги, которых они привели, тоже. Болезнь, к счастью, не холера, лечение довольно простое. Даже если больных прибавится, катастрофой это не станет. Справимся. Должны справиться.

Хуже другое. В мой дом вирус принесла кухонная девка. В приют — прачка. Пока вирус передается локально. Но во сколько дворов развозит воду один водовоз? Что успевает завестись в бочке для воды, которую не мыли со дня изготовления?

И что будет, когда инфекция попадет в водопровод? А она попадет, к гадалке не ходи.

Вопрос на засыпку — как объяснить губернатору необходимость санитарных мер, не говоря о вещах, которые пока неизвестны здешней науке. И есть ли у него возможность ввести эти самые санитарные меры? Где кончаются его полномочия и начинаются полномочия городского головы?

Ответить мне может только сам Андрей. Если, конечно, захочет разговаривать, а не начнет снова искать у меня под кроватью Романа Петровича, внушающего мне странные идеи.