Последний император. Книга 1 (СИ) - Черный Максим - Страница 5

Он вышел из комнаты и направился вслед за камердинером по длинному, залитому солнцем коридору, окна которого выходили на парк, спускающийся к морю. Ливадийский дворец, ещё не перестроенный в тот белый итальянский палаццо, который будет возведён позже, представлял собой довольно скромную, хотя и обширную постройку в мавританском стиле, с резными деревянными балкончиками, лёгкими аркадами и множеством переходов, соединяющих разные части здания. В воздухе стоял тот ни с чем не сравнимый запах старого, хорошо обжитого дома, в котором, однако, уже поселилась тень близкой смерти: пахло лекарствами, воском натираемых паркетов, нагретой солнцем древесиной и ещё чем-то тонким, почти неуловимым, напоминающим ладан. По пути им несколько раз попадались придворные, какие-то военные в блестящих эполетах, дамы в траурных платьях, чиновники с папками, и каждый из них, завидев наследника, замирал, отвешивал поклон и провожал его долгим, оценивающим взглядом. Кирилл физически ощущал эти взгляды, как ощущают спиной сквозняк. Он шёл молча, стараясь держать спину прямо и сохранять то выражение лица, которое, как ему казалось, должно быть у человека, идущего на последнее свидание к умирающему отцу. Но внутри него работал, ни на секунду не отключаясь, тот самый аналитический аппарат, который когда-то позволял ему выводить из пике обречённые заводы. Он считывал каждую деталь: количество охраны у дверей, расположение комнат, громкость голосов, доносящихся из-за приоткрытых дверей, и раскладывал всё это в соответствующую ячейку сознания, чтобы потом, когда наступит время действовать, ошибок было на порядок меньше.

У дверей в покои императора дежурили двое казаков в парадной форме: рослые, бородатые, с шашками наголо, замершие, словно статуи. При появлении наследника они синхронно отдали честь. Сопровождающий Кирилла камердинер тихо переговорил о чём-то с дежурным адъютантом, и тот, скользнув в комнату, почти сразу вернулся и доложил, что государь изволит бодрствовать и готов принять Его Высочество. Дверь отворилась. Изнутри пахнуло знакомым уже запахом: смесью камфары, спирта и того особого, душного аромата, который бывает только в комнате, где долго лежит тяжелобольной. Кирилл глубоко вдохнул и переступил порог.

Александр III лежал на высокой кровати, под балдахином, который, казалось, ещё больше подчёркивал колоссальные, неестественные размеры умирающего. Даже теперь, истощённый болезнью, с отекшим, пожелтевшим лицом и закрытыми набрякшими веками, он оставался тем самым человеком-глыбой, о котором ходили легенды. Его рука, лежавшая поверх одеяла, была огромна — широкая кость, крупные суставы, ногти, потемневшие от долгой болезни. Рядом с кроватью, на маленьком столике, горела лампада перед небольшим походным иконостасом, и мягкий, колеблющийся свет её падал на лицо императора, придавая ему сходство с измождённым ликом какого-то святого с древней фрески. В комнате, кроме больного, находились ещё двое: лейб-медик, которого Кирилл не знал, и молодая женщина в сестринской косынке, видимо, дежурная сиделка. Оба при появлении наследника бесшумно отошли в дальний угол, оставляя его наедине с отцом, но оставаясь в пределах досягаемости, чтобы в случае кризиса немедленно прийти на помощь. Кирилл приблизился к кровати.

Император, казалось, спал или был в забытьи. Его дыхание было тяжёлым, хриплым, неровным, тот самый тип дыхания, который врачи называют предсмертным и который обычно предвещает скорый конец. Но когда наследник приблизился, веки государя дрогнули, и сквозь узкую щёлку на него взглянули светлые, выцветшие, но всё ещё пронзительные глаза, в которых, несмотря ни на что, теплился остаток прежней воли. Александр III узнал сына. Губы его шевельнулись. Кирилл, наклонившись ниже, почти к самому изголовью, расслышал, наконец, первые слова, которые говорил ему в этой жизни умирающий император.

— Ники, — прошептал государь, и голос его был слаб, как шелест бумаги, но в нём слышалась неожиданная, контрастирующая с физической немощью властность, ты уже здесь. Хорошо. Слушай меня внимательно, Ники. У меня мало времени, и я не хочу тратить его на то, что ты и так знаешь. Ты был хорошим сыном. Теперь ты должен быть хорошим императором. А это другое. Совсем другое.

Он замолчал, тяжело переводя дыхание, и Кирилл, всё ещё стоя в наклоне, ощутил странный укол совести. Перед ним умирал человек, который, при всех своих ошибках и предрассудках, был искренне убеждён, что оставляет сыну сильную страну и надёжные скрепы власти. И теперь этот человек, сам того не ведая, говорил не с родным сыном, а с совершенно чужим, пришедшим из невообразимой дали существом, которое намерено перекроить всё то, что Александр III считал единственно верным и незыблемым. Но жалость, шевельнувшаяся в душе Кирилла, была краткой. Он пришёл сюда не для того, чтобы испытывать эмоции. Он пришёл сюда, чтобы получить последние вводные от уходящей эпохи.

— Я слушаю, папа, сказал он так тихо и так близко к уху умирающего, что посторонние, сидящие в углу, не могли его слышать. Скажи мне, что самое важное. Что я должен помнить всегда.

Государь шевельнул рукой, словно пытался поднять её, но не сумел, и тогда Кирилл, преодолев секундное замешательство, сам накрыл его огромную, горячую ладонь своей: молодой, чужой, не знавшей до этого дня ни физического труда, ни рукопожатий монарха, и неожиданно для себя сжал её. Александр III, кажется, оценил этот жест. Его пальцы чуть дрогнули в ответ.

— Помни, что Россия это не мастерская и не казарма, произнёс он медленно, и в голосе его зазвучало что-то похожее на горькую, запоздалую мудрость. Я правил так, как умел, но я слишком многое оставил недоделанным. Я верил в простоту. Может быть, зря. Ты умнее меня, Ники, хоть и слабее духом. Будь осторожен с советами. Слушай всех, но не верь никому до конца. И никогда, слышишь, никогда не отдавай власть. Всю. Сам. Держи в руках. Даже если устанешь. Даже если покажется, что другие знают лучше. Ты — император. И точка. И пожалуйста, дострой железную дорогу до конца.

Он снова задышал тяжело, с присвистом, и Кирилл понял, что разговор, скорее всего, заканчивается. Но прежде чем отойти, он позволил себе ещё один вопрос: последний, самый важный, тот, ради которого он, возможно, и пришёл сюда.

— Я обещаю тебе, сказал он, что сберегу власть и не отдам её. Но скажи: кто из тех, кто сейчас рядом, может помочь мне? Кому ты веришь?

Александр III с усилием повернул голову, и впервые за весь разговор его взгляд стал не страдальчески-отстранённым, а сосредоточенным: взгляд умирающего, который понимает, что последние слова его будут определять поступки живых. Он даже попытался усмехнуться, но вышло подобие гримасы.

— Никому, прохрипел он. Я прожил жизнь и не верил никому. Но есть люди, которые не предадут потому, что не умеют. Витте… он лис, но лис умный. Держи при себе, но не давай воли. Воронцов-Дашков… этот честен. Без фантазии, но честен. Ещё молодой Столыпин… я слышал о нём. Если выживет, толк будет. А остальное сам. Ты император. Ты и решай. А теперь иди. Я устал.

Он закрыл глаза, и дыхание его изменилось, стало глубже, но ещё более хриплым, прерывистым. Кирилл понял, что аудиенция окончена. Он осторожно высвободил руку, выпрямился и ещё несколько мгновений постоял молча, глядя в лицо человека, который только что дал ему ключи к управлению колоссальной империей. А затем развернулся и на негнущихся ногах вышел из комнаты.

В коридоре его уже ждали. Там, помимо знакомого камердинера, обнаружились ещё двое: невысокий плотный человек в генеральской форме, с седой эспаньолкой и орлиным носом, которого Кирилл мгновенно узнал по бесчисленным портретам, это был великий князь Владимир Александрович, дядя наследника, командующий гвардией и столичным военным округом, а рядом с ним стоял второй, выше ростом, суше лицом, с жёстким, неприятным выражением узких губ, одетый в штатское платье с министерским значком на лацкане. Этого второго Кирилл не опознал сразу, но неприятный холодок, пробежавший по спине, подсказал, что это кто-то из тех самых людей, о которых предупреждал Вельяминов, тех, кто вьётся возле умирающего льва, чтобы первыми припасть к руке нового.