Последний император. Книга 1 (СИ) - Черный Максим - Страница 18

Кирилл кивнул.

— Подбирайте. Кого сочтёте нужным, тех и ставьте. Но помните: вы отвечаете за них головой. Если человек, которого вы назначили, украдёт или провалит дело, отвечать будете вы. Мне нужны не просто исполнители. Мне нужна команда. И вы теперь её капитан.

Он поднялся, давая понять, что официальная часть аудиенции окончена. Витте тоже поднялся — грузный, но полный той самой нерастраченной энергии, которая, казалось, светилась сквозь его кожу. Он был похож на человека, который пришёл узнать о возможности и ушёл с ключами от сокровищницы. И Кирилл, глядя ему вслед, внезапно ощутил то самое, что чувствовал когда-то, подписывая договор с блестящим антикризисным консультантом, найденным с огромным трудом: спокойную, трезвую уверенность в том, что дело теперь пойдёт. Оставалось ещё много: бесчисленное количество дел, о которых он не сказал сегодня, потому что нельзя вывалить всё сразу даже на такого гиганта, как Витте. Оставались планы, связанные с дальневосточной политикой, с Японией, с Китаем, с тихоокеанским флотом. Оставались планы по укреплению собственной власти, той самой неограниченной самодержавной власти, которую он намерен был использовать не для подавления, а для созидания, но которую всё равно придётся защищать от покушений и внешних, и внутренних. Оставались планы по реформе образования потому что без грамотных инженеров, врачей, агрономов, офицеров все эти заводы и железные дороги останутся грудой мёртвого железа. Всё это было впереди. Но сегодня он заложил первый камень в фундамент, не символический, а настоящий, административный. И камень этот лёг ровно.

Когда Витте ушёл, Кирилл подошёл к окну и долго стоял, глядя на море, на парк, на белые стены флигеля, в котором разместился его первый министр без портфеля. Он чувствовал усталость, ту самую, которая бывает не от физического труда, а от того, что в короткий промежуток времени был пережит огромный массив мыслей и решений. Но усталость эта была приятной, как бывает приятной боль в мышцах после хорошо сделанной работы. У него был план. У него был человек, способный этот план реализовать. И у него была власть, та самая, которую он получил из рук умирающего отца и которую теперь намерен был применить так, как не применял ни один его предшественник.

Он открыл ящик стола, достал лист, исписанный ещё тем, первым, неровным почерком, и поверх всех строчек, размашисто, припечатывая бумагу, вывел одно слово: «НАЧАЛО». Затем аккуратно сложил лист и спрятал обратно. Это был не конец. Это был только пролог. Но пролог, который обещал книгу, какой ещё не читала русская история.

Спустя время.

Решение объявить о поездке созрело у него не вдруг. Оно росло исподволь, питаясь тем самым беспокойством, которое всякий раз охватывало его при взгляде на карту империи, растянувшуюся на полстены в его ливадийском кабинете. Карта эта, подробная, отпечатанная в картографическом заведении Ильина ещё при покойном императоре, изображала Россию такой, какой она была на бумаге: единой, монолитной, пронизанной тонкими линиями железных дорог и усеянной аккуратными кружками губернских городов. Но Кирилл, который за свою прежнюю жизнь провёл бесчисленное количество выездных аудитов на заводы, шахты и промышленные узлы, давно и прочно усвоил простую истину: бумага всегда лжёт. Любая схема, любой отчёт, любая самая честная докладная записка искажает реальность уже самим фактом своего существования, потому что между событием и его описанием на бумаге неизбежно встаёт человек, живой, со своими страхами, амбициями, карьерными соображениями и желанием выглядеть лучше, чем он есть на самом деле. И единственный способ узнать, что происходит в действительности, это увидеть своими глазами.

Он поделился этими мыслями с Витте за одним из их вечерних разговоров, которые теперь происходили почти ежедневно и становились всё более продолжительными. Министр, только что вернувшийся из Севастополя, где инспектировал портовые склады, выслушал его со смешанным выражением лица, в котором угадывались одновременно и понимание, и тревога. Понимание потому что Витте сам был человеком практического склада и тоже не слишком доверял бумагам. Тревога потому что он, как никто другой, знал, что такое императорский поезд, императорский выезд, императорский маршрут. Это была не просто прогулка по стране. Это была колоссальная логистическая операция, сопряжённая с тысячами согласований, с привлечением губернских властей, местных гарнизонов, жандармских управлений и, разумеется, с неисчислимыми расходами. Но, взглянув в глаза государя, он ничего не сказал о расходах. Он сказал другое.

— Ваше Величество, если вы действительно намерены ехать, то маршрут должен быть продуман так же тщательно, как военная кампания. Вас будут встречать. Вам будут показывать. Вас будут пытаться обмануть, не все, но многие. Губернаторы те еще мастера показывать не то, что есть, а то, что хотят увидеть. Если вы дадите им время на подготовку, вы увидите не Россию, а театральную декорацию. Поэтому, если позволите совет, ехать надо быстро и не давая предупреждений. Или давая их в самый последний момент, когда уже невозможно подмести улицы и загнать нищих за заборы.

Кирилл усмехнулся, мысленно поставив Витте ещё один плюс за проницательность. Он сам думал о том же. Если уж он отправляется в эту поездку, то она должна быть не триумфальным туром, а рабочей инспекцией, максимально приближенной к реальности. Никаких торжественных встреч. Никаких хлеб-соль. Никаких загодя отремонтированных дорог и свежевыкрашенных фасадов. Он хотел увидеть страну такой, какой она была на самом деле, с её грязью, нищетой, но и с её силой, с её скрытыми резервами, с её людьми, которые из поколения в поколение пахали, строили, воевали и умирали, часто не зная даже имени того, кто сидит на троне. И ещё он хотел, чтобы эти люди увидели его. Не на портрете. Не на параде. А живого, настоящего, идущего по их улицам, заходящего в их цеха, задающего им прямые вопросы и слушающего прямые ответы. Это был риск. Но риск совершенно необходимый, потому что власть, которая прячется за стенами дворцов, рано или поздно перестаёт быть властью.

Маршрут составили быстро, в два дня, с картами, с расписаниями, с консультациями военных и железнодорожных инженеров. Решили так: сначала на север, через центральные губернии, туда, где Россия была наиболее густонаселённой и где промышленность уже начала прорастать сквозь толщу аграрного уклада, как первая трава прорастает сквозь старый асфальт. Затем на восток, к Волге, к тем городам, которые стояли на скрещении водных и сухопутных путей и которые могли стать или уже становились опорными точками для будущего рывка. И, наконец, поворот на Урал, туда, где Кирилл уже задумал построить ту самую военную академию и где, как он подозревал, лежали нетронутые пласты ресурсов, ждущие только того, чтобы к ним приложили руки и головы. Вся поездка должна была занять около месяца, срок, немыслимый для императорского выезда в мирное время, но Кирилл настоял на нём с тем же спокойным упорством, с каким прежде настаивал на сокращении сроков аудита на проблемных предприятиях.

Выехали из Ливадии ранним утром, когда солнце ещё только поднималось над морем и длинные тени кипарисов лежали на белых стенах дворца, словно прощаясь с его обитателями. Поезд, тот самый императорский состав из тёмно-синих, украшенных золочёными вензелями вагонов, ждал на станции Севастополя, и к нему уже было прицеплено несколько дополнительных вагонов для свиты, охраны и передвижного телеграфного отделения, без которого Кирилл не мыслил управления страной даже в дороге. Он поднялся в свой вагон, просторный, отделанный деревом и бархатом, но без той подавляющей роскоши, которую он ожидал увидеть, и, едва поезд тронулся, подошёл к окну. За стеклом поплыли крымские холмы, виноградники, белые домики татарских деревушек, и всё это было залито тем самым ослепительным, густым, как мёд, южным солнцем, которое он уже начинал любить, хотя сам себе в этом не признавался.