Последний император. Книга 1 (СИ) - Черный Максим - Страница 12

Кирилл поднялся с колен. В эту секунду он ощущал странную, почти неестественную лёгкость во всём теле, такую, как будто с плеч свалился огромный, многопудовый груз, который он нёс, сам того не сознавая. Но одновременно он ощущал и другое: этот груз не исчез, а просто переменил свою природу. Раньше это был груз неопределённости. Теперь это был груз власти. Абсолютной, ничем не ограниченной власти над статридцатью миллионами подданных, разбросанных от Вислы до Тихого океана. И этот груз нужно было нести так, чтобы не споткнуться на первом же шагу.

Он повернулся к Воронцову-Дашкову. Голос его, когда он заговорил, звучал ровно, почти буднично, и именно это спокойствие, это отсутствие какой-либо театральности произвело на графа, пожалуй, самое сильное впечатление за весь этот долгий день.

— Граф, император Александр Александрович скончался. Я извещаю вас об этом как министра двора. С этой минуты я вступаю в права государя императора Всероссийского. Прошу вас немедленно начать подготовку манифеста о восшествии моём на престол. Текст должен быть готов к завтрашнему утру. Я приму его лично и утвержу. Все экстренные депеши в Петербург, Москву, в штабы военных округов и губернским властям отправлять от моего имени, за моей личной подписью. Никаких посредников. Никаких комитетов. Я подписываю всё сам. Вы понимаете меня?

Воронцов-Дашков, старый царедворец, который на своём веку пережил трёх императоров и присутствовал при двух сменах власти, склонил голову с выражением, в котором смешались почтительность и что-то похожее на изумление. Он явно ожидал от молодого государя растерянности, слёз, просьб о помощи, чего угодно, но не этого спокойного, делового распорядительства.

— Всё будет исполнено, Ваше Императорское Величество, — произнёс он, впервые обращаясь к Кириллу с этим титулом, и слова эти, произнесённые в комнате, где ещё стоял запах смерти, прозвучали как первый акт новой эпохи.

Кирилл перевёл взгляд на дядю. Владимир Александрович стоял, опустив глаза, и вид у него был человека, который только что проиграл битву, не успев даже начать сражения. Но Кирилл понимал, что сейчас нельзя давать ему время на размышления и реванш. Нужно было либо нейтрализовать его окончательно, либо перетащить на свою сторону, быстро, пока он не оправился от потрясения.

— Дядя, — сказал он, и в его голосе прорезалась та самая тепловатая нота, которая уместна между родственниками, но не отменяет субординации, я сказал вам раньше, что не дам чрезвычайных полномочий до вступления в права. Теперь я вступил в права. И теперь я даю вам полномочия. Но не те, о которых вы просили. Я поручаю вам, как командующему гвардией, немедленно привести войска к присяге новому императору. Присяга должна состояться завтра, в полдень. Я хочу, чтобы вы лично стояли перед строем и принимали эту присягу. И одновременно с этим вы отправите мне тот личный рапорт, о котором мы говорили, — о настроениях в войсках. Вы сделаете это?

Владимир Александрович медленно поднял глаза. В них читалась сложная гамма чувств. С одной стороны, ему только что дали важное, почётное поручение, то самое, которого он и добивался, только в иной форме. С другой стороны, он только что потерял ту призрачную, но такую заманчивую возможность, которую они с Черевиным обсуждали в доме графа Воронцова минувшей ночью. И Кирилл, глядя на это борение, отчётливо понимал: дядя сейчас принимает решение, какую сторону принять. Если он откажется, значит, заговор живой, и тогда придётся принимать совсем другие меры. Если согласится, то значит, заговор умер, не родившись, и дядя предпочёл встать на сторону законной власти, пусть и скрепя сердце.

— Я сделаю это, Ваше Величество, — сказал наконец великий князь, и слова эти дались ему с видимым трудом. — Завтра в полдень гвардия присягнёт своему императору. Я буду стоять перед строем лично. И рапорт получите в тот же день.

Кирилл кивнул — не как племянник, а как император, принимающий доклад от подчинённого. И в этом коротком кивке, в этом сухом, деловом жесте, было больше реальной власти, чем во всех коронах и скипетрах, которые ему предстояло надеть через несколько месяцев.

Он повернулся к выходу. У дверей, словно изваяния, стояли Вельяминов и дежурные офицеры. Все они, судя по выражению лиц, уже знали, что произошло. Весть о кончине императора, вероятно, распространилась по дворцу с той скоростью, с какой распространяется только огонь в сухом лесу. При появлении нового государя все в коридоре, как один человек, — офицеры, врачи, священники, слуги — опустились на колени. Это произошло так быстро и так синхронно, что Кирилл на мгновение остановился, не зная, как реагировать. Он не был готов к этому, к этому внезапному, почти физически ощутимому переходу из одного состояния в другое, к этому морю коленопреклонённых людей, которые смотрели на него со смесью страха, надежды и того самого древнего, почти мистического трепета, который вызывают помазанники Божии.

Он заставил себя пройти сквозь этот строй молча, не опуская глаз. Он понимал, что от того, как он пройдёт эти первые шаги в роли императора, будет зависеть очень многое. Если он запнётся, если он растеряется, если он выдаст свою неуверенность — об этом будут говорить завтра, послезавтра, через неделю, и слухи эти, разрастаясь, как снежный ком, могут нанести его власти урон, сопоставимый с проигранной битвой. А битвы проигрывать он не собирался. Ни сейчас. Ни впредь.

Вернувшись в свою комнату — ту самую, в которой он проснулся сегодняшним утром ещё наследником, а вернулся уже императором, Кирилл подошёл к окну и долго стоял, глядя, как над морем, над тёмными силуэтами кипарисов, над всем этим древним, пропитанным историей Крымом догорает закат. Небо было багровым, почти кровавым, и это казалось каким-то странным, зловещим знамением, хотя он, человек рационального ума, не верил в знамения. Потом закат погас, и наступила та быстрая, южная, без сумерек, ночь, которая бывает только в этих широтах.

Он зажёг лампу, сел за стол и разложил перед собой лист бумаги. Это был тот самый лист, на котором сегодня утром он чертил свою схему сил и влияний. Теперь эта схема устарела. Теперь нужно было чертить новую, уже не политическую, а государственную. Список первоочередных указов, которые следовало подготовить в ближайшие дни. Список людей, которых следовало приблизить. Список проблем, которые следовало начать решать немедленно, не дожидаясь коронации. Потому что каждая отсрочка, каждое промедление, каждое «давайте подождём», произнесённое с благими намерениями, в итоге оборачивалось годами упущенных возможностей. Он знал это слишком хорошо. Теперь у него была власть, чтобы не ждать.

Он взял карандаш и начал писать. Строчки ложились на бумагу пока ещё по-французски, как писал настоящий Николай, но с каждым днём он всё больше осваивал русский письменный этого времени. Слова были сухие, деловые, без эмоций. План первоочередных действий на первые семь дней. Неделя, которая должна была стать фундаментом всего, что будет построено потом. Транссиб — ускорение строительства и изменение маршрута на более выгодный с точки зрения логистики. Армия — инспекция вооружений и начало точечной модернизации. Министерства — осторожная, но неотвратимая замена тех, кто привык саботировать любые перемены. Образование — создание комиссии по техническим училищам. И так далее, пункт за пунктом, строка за строкой.

Он писал до глубокой ночи, пока пламя лампы не начало коптить, а строчки не поплыли перед глазами. Тогда он отодвинул бумаги, встал и снова подошёл к окну. Там, внизу, под окнами Ливадийского дворца, горели редкие огни, то ли караулы, то ли окна служебных флигелей. Море, невидимое в темноте, дышало где-то внизу, и звук его был ровным, спокойным, вечным. Где-то в глубине дворца, в дворцовой церкви, должно быть, уже читали панихиду по усопшему императору. А в Петербурге, в Москве, в Варшаве, в Тифлисе ещё никто не знал, что страна проснулась в новую эпоху. Но завтра узнают. Завтра всё изменится.