Кара для мажора. Поспорить на любовь (СИ) - Оболенская Ника - Страница 3

Мне перезачли большую часть предметов третьего курса, но какие-то придется сдать со всеми вместе в сентябре.

Я могла бы и вовсе не появляться до осени в универе, но сидеть дома для меня сродни пытке.

Да и когда-то надо начинать жить обычную жизнь.

И вот так удачно я ее начала.

Буквально окунулась в бурную студенческую жизнь. Аж трусы сырые!

Черт, вот не стоило про это вспоминать.

Как этот урод там сказал? Успела намокнуть до его телодвижений?

Перед глазами так и стоит наглое лицо, похабная усмешка, этот оценивающий взгляд.

Он раздевал меня им!

«…ты бы уже вовсю мне отсасывала и просила засадить тебе поглубже…» — разве такое может сказать нормальный человек?

Животное. Похотливое!

Мерзкий тип еще и руки распускал!

В тот миг, когда горячая пятерня схватила меня за коленку, а потом сдвинулась выше, я опешила.

Заледенела внутри.

Растерялась.

А потом ледяная корка треснула, разлетелась сотнями осколков, и по телу побежал обжигающий вал.

Никому и никогда я не позволяла себя так трогать.

Поддержки и касания партнера по фигурке не в счет. За столько лет мы с Марком друг для друга давно стали бесполыми существами.

Марк. При мысли о нем заныло травмированное колено, и я постаралась выкинуть его образ из головы.

Это в прошлом.

Да и странно представлять, что вечно стеснительный Марк мог бы дотронуться до меня так, как это сделал тот наглый козел.

Тискал меня при всех… будто я девка гулящая!

Но, когда все вокруг заржали, напоминая тупое стадо, я сбежала, так и не ответив противнику.

Неслась по коридору испуганным кроликом, забыв обо всем на свете. Стыд обжигал щеки сильнее, чем когда меня обвинили в допинге и лишили Олимпийского золота.

Там была несправедливость. Система, против которой я билась всеми силами. А здесь… здесь я сама дала слабину. Поддалась на провокацию этого… этого утконоса. И сбежала.

— Ты еще ничего не разобрала? — мама застывает в дверях с полотенцем в руках. — Как дела в универе?

— Не успела, — отвечаю только на первый вопрос.

Я вчера начала, но наткнулась на свои награды, и накрыло.

Блестящая поверхность «Золотого конька», тяжесть чемпионского кубка Европы, медали на разноцветных лентах — они обжигали пальцы не холодом металла, а позорным стыдом.

От бешенства хотелось выбросить все это в мусор, разломать и разбить вдребезги.

Зачем они мне?

На моей спортивной карьере поставлен жирный крест. Нет, не просто крест, там целая надгробная плита из сплетен, подлогов и официальных бумаг с печатями.

Не сдвинешь… Не отмоешься.

От затаенной злости вскипают слезы на глазах, но я давлю в себе это желание — заплакать.

Я сильная, я справлюсь.

Слезы — удел неудачников и неуравновешенных дур.

— Риш? — мама ласково касается плеча, и я натягиваю на лицо пластиковую улыбку, отработанную за сотни интервью.

— Все хорошо, мам. Вливаюсь.

Ложь. Горькая и колючая, как ледяная крошка.

Ну да… Стычка с местным аборигеном-придурком и мое позорное бегство с первой же лекции — идеальное начало «вливания».

Мама вздыхает и улыбается понимающе.

— Первый день всегда тяжелый, Ришка, — говорит она мягко, погладив по волосам. — Не переживай. Освоишься. Ты же у нас боец.

Но ее слова — ободряющие — лишь подчеркнули мое сегодняшнее поражение.

Боец? Боец не убегает с поля боя.

— Помочь? — Мама кивает на коробку с моими наградами.

— Прошлому здесь не место, — отвечаю я и поспешно запихиваю кубки под кровать.

— Зачем ты так? — мама тяжело вздыхает и присаживается рядом. — Это ведь часть твоей жизни…

— Как оказалось — постыдная, — произношу я с горечью и добавляю уже спокойнее: — Мы это уже обсуждали, мам. У меня нет шансов вернуться в сборную…

— На ней свет клином не сошелся. Ты можешь преподавать. Тебя с руками оторвут… — Мама сжимает мою ладонь. — Ты, конце концов, мастер спорта! И добилась этого сама!

— Кто меня возьмет? — я отвожу взгляд. — Да и не хочу я…

В комнату ураганом влетает Яра и тут же начинает ныть:

— Во-о-от! Я тоже не хочу ходить на танцы-ы-ы! Ма-а-ам, ну почему Карине можно, а мне нельзя-я-я?!

Сестра забирается ко мне на кровать и начинает прыгать.

— Потому что ты сама хотела ими заниматься, — мама пытается схватить егозу, но та ловко уворачивается, спрыгнув и отбежав к окну.

— А теперь не хочу-у-у!

— У тебя же соревнования через две недели, я билеты в Москву купила! А костюм?! — сердито выговаривает ей мама.

— Я без зуба никуда не поеду, мам! Все будут смеяться! — Яра от злости топает ногой и сердито складывает руки перед собой.

— Он уже к этому времени вырастет, дочь, — мама гнет свою линию, но сестра не сдается:

— А если нет?

— Улыбаться можно и губами, — начинает мама, но Яра ее перебивает, выговаривая серьезным тоном:

— Мам, ну что ты как маленькая? Там латино! Румба, ча-ча-ча! Надо улыбаться так, чтобы уши на затылке сходились и щеки трещали! Нет. Без зуба не поеду!

Не выдержав, громко смеюсь и спрашиваю у сестры:

— И куда же ты хочешь ходить?

Та, не прекращая носиться по комнате, отвечает:

— Я хочу на карате! Буду такой же сильной и ловкой, как у папы… этот… — наморщив лоб, Яра даже останавливается на секунду и радостно выдает: — Долбоклюй Романов!

Громко ахнув, мама хватается за сердце, а потом грозно смотрит на сестру:

— Девочка не должна такие слова говорить, Ярослава!

— Но папа же так говорит! — заныла та. — А еще говорит, что, как у них рукопашка, так Романов вечно полвзвода ложит и носы ломает…

Я прыскаю от смеха, и мелкая тут же сияет щербатой улыбкой.

— Не ложит, а кладет… — растерянно поправляет мама, а потом сводит брови к переносице: — Так! Рано тебе, девушка, носы ломать. А с папой мы еще поговорим! И про карате, и про Романова. Нет, он вообще понимает, что при ребенке говорит?!

Мама тянет Яру за собой. Они скрываются за дверью, оставив меня наедине с коробками и призраками прошлого.

На хате у Сафонова вечный движ и вечная ночь.

От басов содрогается грудная клетка и закладывает уши, неон режет глаза и отпечатывается под веками.

Бросив льда в стакан, наливаю вискаря и делаю глоток. Пью дорогущий алкоголь как воду, уже не чувствуя вкуса.

Батя в своей излюбленной манере приказал явиться домой.

Бля буду, без очередного скандала не обойдется, и я навожу марафет, чтобы оправдать высокое доверие.

Накачиваюсь под завязку.

Ловлю заинтересованный взгляд полуголой кисули, которая вьется под грохочущий кислотный микс в одних стрингах. Оценивающе прохожусь по фигуре.

Мозг заторможенно фиксирует увиденное вспышками стробоскопа: высокая грудь с сосками, вымазанными на кой-то хрен блестками; татушка на половину задницы — то ли розы, то ли еще какая-то ебала, не поймешь; большой алый рот и кудрявые волосы.

Рыжие, мать твою. А надо… надо, чтоб белые…

Член, до этого вяло трепыхающийся в штанах, вообще падает — хитровыебанный мозг уже успел обработать инфу и дать команду «отбой».

Потому что не то… все не то.

Пошатываясь, возвращаюсь на крышу, где у Тима оборудован лаунж.

Здесь тишина, от которой после драм-н-бейса звенит в ушах. Небо на востоке уже посветлело, тянет прохладой и ароматным дымом кальяна.

— Я уж думал, ты труп, — со смешком замечает Камиль и выпускает дым кольцами.

Сева и сидящая на его коленях кисуля фыркают и начинают подъебывать на эту тему.

— Как там твоя невеста поживает? — в упор смотрю на Панченко, и тот мгновенно подбирается. Расфокусированный взгляд трезвеет.

— Умеешь ты кайф обломать, Бес! Свали! — Сева зло спихивает девку, и та обиженно уходит.

— Так что там с невестой? — я падаю на диван и прикрываю на секунду глаза.