Сделка - Кавана Стив - Страница 7

Так вообще-то ко мне обращались только бандюки – мой старинный дружок Джимми Кепарик в первую очередь. Еще малолетками мы вместе занимались боксом, играли на улице в стикбол[7]. До его замаха мне было далеко – в стикболе на подаче он запуливал мячик аж до третьего люка на улице, – но руки у меня были быстрей, и я никогда не упускал подачу. Как раз Джимми-то и дал мне прозвище Эдди Финт. Ну а как я стал вором на доверии, так оно и прилипло.

Я подумал о Кристине с Эми. Черт с ней, с профессиональной этикой, – никому не позволю подставлять под удар свою семью. А из того, что мне сейчас рассказал Делл, парень по ходу реально виновен. Способствовать признанию виновного и заключению им досудебной сделки, чтобы спасти Кристину, – в конце концов, не такая уж плохая перспектива.

– Мне нужно все рассказать Кристине. Она вправе знать.

Делл покачал головой.

– Ничего вы ей не скажете. Чем меньше она знает, тем лучше. А ну как запаникует и проболтается кому-нибудь из партнеров? Тогда и самой ей конец, и всей операции крышка. Молчок – и точка. Вы готовы купить ей билет, чтобы выбраться из всей этой истории. Этого вполне достаточно.

Что ж, логично. Тем более что я совершенно не представлял, как Кристина отреагирует и поверит ли мне вообще. Я поднял взгляд на Делла.

– Так кто клиент?

– Считайте, что это ваш очередной терпила. Нужно уболтать его стать вашим клиентом и развести на признание в убийстве в обмен на сделку с нами. Он получит сокращенный срок, фирма накроется медным тазом, мы получим деньги, а вы – Кристину… – Глянув на Кеннеди, Делл объявил: – Надо чуток размяться.

Когда он поднялся из-за стола, я заметил, что он слегка прихрамывает. Потирая ляжку, Делл направился в глубь офиса.

– Наезд на Фарука дорого мне обошелся, мистер Флинн. Мне нужна эта фирма. Они уничтожили моего свидетеля и моего аналитика. А я уничтожу их.

Он скрылся в задней комнате, и я услышал, как за ним закрылась дверь ванной. Кеннеди наклонился ко мне, чтобы Делл ничего не услышал:

– Аналитик, которая погибла во время этого нападения… ее звали Софи. Протеже Делла. И его любовница. Я слышал, у них все было по-серьезному. По-настоящему. Он воспринимает это как личное дело. Не цепляйся к нему.

– Он угрожает моей жене!

– Он делает свою работу. У него нет цели навредить твоей семье. Наоборот – он готов дать Кристине пропуск на выход из тюрьмы. Знаешь, вообще-то без разницы, намеренно ли она участвовала в отмывании денег или же просто вляпалась по незнанию. Факт в том, что Кристина подписала этот документ, не проведя предварительно его всестороннюю проверку. И не важно, что кто-то из партнеров ее обманул. Крыть ей нечем. А Делл дает ей возможность выйти сухой из воды.

– Вы оба мне так до сих пор и не рассказали, что это за клиент и каким образом он может завалить «Харланд и Синтон».

– Он – ключ, Эдди. Или, вернее, у него есть ключ. Мы тут подумали, что на данный момент тебе лучше особо не знать, что у него есть на эту фирму. Но он единственный, кто может привести нас к деньгам. Да, предстоит пара горячих деньков. Я знаю, что на тебя в этом смысле можно положиться – именно поэтому мы и здесь, – но мы не можем пойти на риск, что ты вдруг чего-нибудь ляпнешь, даже случайно. Если клиент догадается, что ты подкатываешь под фирму, то тут же закроется. Скажи ему, что можешь организовать такую сделку, что пальчики оближешь. Ему нужно просто пообщаться с парой твоих хороших знакомых. С этого можем и начать.

Совсем рядом я услышал шаги Делла.

– Ладно, так как мы всё это осуществим? – вырвалось у меня словно само собой.

Я увидел, что Кеннеди реально отпустило. Двух агентов, которым я задал перцу, тоже. Делл поджал губы и кивнул; в глазах у него сверкнул огонек.

– Можем только помочь тормознуть его адвоката – перед тем, как тот явится в суд. Выиграем вам немного времени. Но дальше уже действуйте самостоятельно.

– А сейчас его представляет…

– Угадали. «Харланд и Синтон».

Понедельник, 16 марта

За 36 часов до выстрела

Отец как-то объяснил мне, что в нашем ремесле практикуется две разновидности мошеннического развода – «короткая» и «длинная». «Короткий» развод обычно прокручивается в баре или просто на улице, и на всё про всё уходит от пяти минут до каких-то пяти секунд. Риск минимальный, но и «сумма на руки», как правило, не слишком-то жирная. «Длинный», как явствует из названия, требует времени. Нет ничего необычного в том, если на выполнение такой операции уйдет месяцев шесть, а то и целый год. При этой разновидности мошенничества требуются детальное планирование, скрупулезная разведка и многочисленные подготовительные мероприятия, а нередко и изрядные денежные вливания. Достаточно высокая степень риска компенсируется перспективой сорвать очень солидный куш.

Но есть еще и третий тип – так называемая «пуля». Это «длинный» развод, втиснутый в довольно короткий временной промежуток – всего-то от недели до пары дней. Главный фактор здесь – скорость, и для мошенника этот вариант – самый стрёмный. На планирование и всякие репетиции времени практически не остается, так что неизбежно приходится импровизировать, рискуя в любой момент погореть. Опытный мошенник решится на «пулю» лишь в том случае, если ему вдруг подвернется что-нибудь совсем уж невероятное, перед чем ну хоть тресни не устоишь – например, объявившийся в городе денежный «карась», любитель азартных игр, который ровно через неделю улетает домой, или какую-нибудь бесценную картину вдруг изымают из надежного хранилища, чтобы отвезти на реставрацию… Такого вот рода мазы. Быстро, сложно, опасно.

Я слышал, будто бы старики прозвали такую схему «пулей» якобы потому, что задействуется она с ходу, без лишних размышлений. Типа как увидел – спустил курок. На самом же деле это определение исходит из факта, что если такое скорострельное мошенничество обломается, то незадачливый разводила и сам рискует нарваться на пулю.

Утром за день до Дня Святого Патрика, ровно в восемь тридцать, я и стал готовить такую вот стрёмную «пулю» – первую во всей моей достаточно долгой мошеннической практике. Как и полагается при грамотном разводе, начать предстояло с малого: «пассажира» надо было предварительно подогреть, чтобы надежно подцепить его на крючок, – заставить как следует поволноваться и попотеть, после чего жестом фокусника вдруг извлечь из кармана золотой билет, решающий все его проблемы.

Когда тем утром я вошел в изолятор временного содержания, расположенный в полуподвале Манхэттенского районного суда, в правой руке у меня была зажата двадцатидолларовая купюра. Пришлось сложить ее в несколько раз, чтобы не высовывалась из кулака. Когда я проходил мимо решетки, которая отделяла меня от задержанных, ожидающих вызова в суд, мои шаги эхом отдавались от натертого линолеумного пола. Свой объект я углядел периферическим зрением. Он сидел далеко в стороне от остальных заключенных, в углу, опустив голову и закрыв лицо руками. Я нацелился взглядом на охранника, привычно баюкавшего в руках помповое ружье. Имелся у него, помимо этой помпухи, и ключ от клетки, в которой помещался мой объект вместе с еще тридцатью ожидавшими предъявления обвинения страдальцами.

Большинство народу, оказавшегося тем утром в «обезьяннике», попало сюда по самым разным причинам – из-за наркоты, алкоголя, помутнения в мозгах, бедности, принадлежности к какой-нибудь банде, хотя кое-кто из временных обитателей камеры наверняка был обязан своим пребыванием за решеткой и сразу нескольким подобным причинам одновременно. Объект с ходу среди них выделялся. Разительно выделялся. Для начала он оказался здесь самым мелким на вид. Не задохлик, но явно худоват. Оранжевая роба висела на нем, как на скелете. Кто-то уже прибрал к рукам его «колеса» – я заметил, что на нем только белые мохнатые носки. При водворении в изолятор ботинки со шнурками всегда забирают – мало ли кому-нибудь взбредет в голову на этих шнурках повеситься или еще кого повесить. Вместо наиболее популярных у подобной публики кроссовок «Найк» или «Конверс» выдают черные резиновые шлепанцы. Объект был босиком, так что наверняка кто-то в камере снял с него ту обувь, что была на нем при аресте, – резиновые тапки тут и даром никому не нужны. Из-за всклокоченных волос цвета жженого сахара и очочков в проволочной оправе вид у парня был малость чудаковатый. Сейчас модно косить под «ботаника» – что якобы круто, – но этот был самый что ни есть натуральный. Правда, сомневаюсь, чтобы ему это кто-нибудь раньше высказывал.