Дочери Гнева. Печать ненависти (СИ) - Боярова Мелина - Страница 16

— Я служу не хозяину, а долгу, — отрезал Лютобор.

Владимир прошелся по залу, заложив руки за спину. В воцарившейся тишине слышался только стук его каблуков по мрамору. Я видела, как в его голове крутятся шестеренки политических интриг. Он не думал о мести за сестру или о защите племянницы. Он думал о выгоде.

— Хорошо, — наконец произнес он, резко остановившись. — Я услышал вас. Ритуал крови мы проведем, но это лишь формальность. Я вижу породу. Ты — Казарина по матери, и этого достаточно, чтобы я не выставил тебя за ворота.

— Значит, вы поможете? — с надеждой спросил Андреас. — Вы выступите против Радомира?

Владимир рассмеялся сухим, неприятным смехом.

— Война с Донским городищем из-за слов беглого убийцы и обиженного мальчишки? Нет. Политика так не делается, Туманов. Тебе еще учиться и учиться.

Он снова повернулся ко мне. Теперь в его взгляде сквозила властность собственника.

— Ты останешься здесь, Гаяна. Будешь жить в моем доме, под моей защитой. Но на моих условиях. Забудь о Диких землях и о своих лесных привычках. Ты — внучка Елизара, и ты должна соответствовать этому статусу. Мы сделаем из тебя госпожу, достойную нашего рода. А с Радомиром мы разберемся, когда придет время. И так, как выгодно клану Казариных.

— А что с моими спутниками? — спросила, ощущая, как невидимая петля затягивается на шее.

— Боярич Туманов может оставаться в городе, — небрежно бросил Владимир. — Он гость. А этот... — кивнул в сторону Лютобора. — Убийцам не место в покоях княжны. Он отправится в казармы дружины. Там ему найдут применение, если он действительно так хорош, как о нем говорят.

— Нет! — воскликнул Андреас. — Мы команда! Мы прошли через Дикие пустоши вместе!

— Здесь не пустоши, юноша, — холодно оборвал Владимир. — Здесь Казакоград. И здесь мои правила. Гаяна, следуй за управляющим. Тебе нужно отдохнуть и подготовиться к ритуалу.

Он отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. Я посмотрела на Лютобора. Он едва заметно кивнул мне.

«Соглашайся. Пока».

В его глазах не было страха, только холодный расчет. Он понимал, что сейчас не время для драки.

Андреас выглядел раздавленным. Его статус и имя в этом доме ничего не значили.

Я почувствовала, как тяжесть в груди становится почти невыносимой. Мы искали убежище, а нашли тюрьму. Роскошную, украшенную золотом и шелком, но все же тюрьму. Владимир Елизарович не собирался никого спасать. Он намеревался меня использовать.

— Я пойду, — ответила в спину своему новообретенному дяде. — Но помните: гнев не поддается дрессировке.

Владимир остановился и оглянулся через плечо. На его губах заиграла самодовольная усмешка.

— Мы посмотрим, племянница. Обязательно посмотрим.

Меня увели в одну сторону, Лютобора — в другую. Андреас остался стоять посреди огромного зала, растерянный и одинокий. Наша маленькая команда, спаянная огнем и кровью в Диких землях, разбилась первым же ударом цивилизации. Двери за моей спиной закрылись с тяжелым, глухим звуком, отрезая от прошлого. Я осталась одна. Снова.

Комната, отведенная мне, больше напоминала сокровищницу, в которую поместили зверя, пойманного на охоте. Стены, обитые шелковыми панелями цвета весенней листвы, высокий потолок с лепниной и огромная кровать под балдахином — все кричало о роскоши, от которой у меня уже болела голова.

Воздух в помещении пропитался приторным ароматом благовоний, призванных, видимо, заглушить запах моих дорожных вещей. Я стояла посреди этого великолепия, чувствуя, как внутри нарастает холодная тяжесть. Мой внутренний анализатор, привыкший сканировать лес на предмет движения хищников, теперь метался от угла к углу.

Окно, выходящее в сад, было зарешечено изящной, но прочной ковкой в виде виноградной лозы. Протиснуться можно, если постараться, но до прыгать до земли высоко. Дверь — массив дуба, заперта снаружи. Бояться, что убегу?

В дверь негромко постучали. Не дожидаясь ответа, внутрь вошли три женщины. Старшая, сухопарая дама в строгом сером платье экономки, несла на руках стопку одежды, а две молодые служанки тащили деревянную лохань и кувшины с горячей водой. Они двигались слаженно, почти не глядя на меня, словно я была предметом интерьера, который требовалось отмыть и привести в порядок. Их ауры светились тусклыми оттенками, окрашенными в серые тона равнодушия и легкого, едва заметного презрения. Они знали, кто я — «дикарка из леса», свалившаяся на голову благородному семейству.

Женщина представилась Анной Ждановой и сообщила, что князь велел ей позаботиться обо мне.

— Раздевайтесь, госпожа, — сухо скомандовала она, раскладывая на кровати нижнее белье. — Глава приказал подготовить вас к ужину. Вам предстоит знакомство с семьей.

Я медленно расстегнула пряжку ремня. Пальцы коснулись рукояти охотничьего ножа — моего верного спутника, с которым я не расставалась даже во сне последний месяц.

— Оружие, — Анна требовательно протянула руку. — Женщины не носят ножей в доме клана.

— Я ношу, — ответила упрямо, чувствуя, как мышцы шеи каменеют от напряжения.

— Отдайте, — она сделала шаг вперед, и в ее глазах мелькнуло раздражение. — Или мне позвать стражу? Ваш телохранитель сейчас далеко, в казармах, где ему и место. Никто не придет на помощь, если вы решите устроить сцену. Здесь царит порядок, а не законы Диких земель.

Она ударила по больному. Упоминание Лютобора вызвало укол где-то в районе солнечного сплетения. Я проанализировала это ощущение: смесь тревоги за наставника и острой, почти физической нехватки его молчаливой поддержки.

Сопротивление сейчас не имело смысла и могло лишь усугубить положение Люта. Я медленно вытянула нож из ножен и, перевернув его рукоятью вперед, протянула экономке. Металл звякнул, исчезая в складках ее фартука. Вместе с ним ушла и последняя иллюзия контроля над ситуацией.

Ванна превратилась в настоящую пытку. Служанки терли мою кожу жесткими мочалками с таким усердием, будто хотели содрать вместе с грязью и мое прошлое. Они распутывали колтуны в моих волосах, дергая так, что на глаза наворачивались слезы, и перешептывались, думая, что я не понимаю их намеков.

— Кожа грубая, как подметка… — шелестела одна.

— А шрамы? Посмотри на плечо. Ужас. Как такую замуж выдавать? — вторила другая.

Я молчала. Каждый шрам на моем теле — это урок, каждая мозоль — опыт. Но здесь, в мире шелка и интриг, подобные знаки отличия превращались в уродство.

Когда меня наконец облачили в платье — сложное сооружение из темно-синего бархата, — я почувствовала себя замурованной заживо. Корсет сдавливал ребра. Длинный подол путался в ногах.

— Теперь вы похожи на человека, — без тени улыбки произнесла экономка, оглядывая меня с ног до головы. — Идемте. Князь не любит ждать.

Путь до обеденного зала казался бесконечным лабиринтом коридоров, увешанных портретами предков. Все они смотрели на меня одинаково холодными, оценивающими глазами.

Казарины. Моя кровь. Чужие люди.

Я старалась идти ровно, контролируя дыхание и подавляя желание втянуть голову в плечи. Здесь, без защиты Лютобора и привычной магии леса, я чувствовала себя обнаженной, несмотря на слои дорогой ткани.

Зал встретил гулом голосов, который мгновенно стих, стоило мне переступить порог. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, сервировали серебром и хрусталем. За ним сидело не меньше двадцати человек. Мужчины в парадных камзолах, женщины в драгоценностях, стоимость которых могла бы прокормить Тихомировку в течение года. И все эти взгляды — острые, как иглы, и липкие, как паутина — устремились на меня.

Владимир Елизарович сидел во главе стола. Увидев меня, он не улыбнулся, лишь указал на пустой стул по правую руку от себя.

— Садись, Гаяна, — приглашение прозвучало как приказ. — Позволь представить твою семью.

Приблизившись к стулу, я ощутила, как спина деревенеет под перекрестным огнем глаз. Представление получилось формальным и утомительным. Тетки, дядья, троюродные братья и сестры. Имена пролетали мимо сознания, не задерживаясь.