Центровой (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 15

Я едва узнал его.

Куда делся тот бык? Передо мной предстал страшно изможденный человек. Глаза запали, скулы торчали. Губы потрескались и были обметаны запекшейся коркой. Лицо его, покрытое жесткой многодневной щетиной, стало землисто-желтым, нос заострился. Дышал он часто, поверхностно, со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Он и так был не красавцем из-за оспин по всему лицу, а сейчас уж тем более.

Мы подошли. Рябой с трудом разлепил веки. В его мутном взгляде не было узнавания, только боль и бесконечная усталость.

— Ну, голубчик, — бодро, даже слишком громко для этого склепа произнес Зембицкий, ставя саквояж на табурет. — Повезло вам. Живучий вы, черт возьми.

Больной скосил глаза, пытаясь сфокусироваться на докторе.

— Я буду делать вам операцию, — продолжил врач, закатывая рукава и проверяя пульс на здоровенном, корявом запястье больного. — Сейчас подготовят перевязочную, вас туда отнесут. Я разрежу, откачаю гной из брюшины, промою. Больно не будет — я применю наркоз. Вам сразу станет легче.

Рябой, казалось, не слушал. Он лишь едва заметно, тяжело качнул головой из стороны в сторону. В этом жесте было столько безнадеги, что мне стало жутко. Он уже был сломлен: мысленно попрощался с жизнью и теперь просто ждал конца, а мы лезли к нему.

— Не спорить! — строго сказал доктор. — Операция — единственное ваше спасение.

Он повернулся ко мне.

— Арсений, побудьте с ним. Я пойду распоряжусь насчет операционной и найду санитаров, чтобы перенесли. А то, если не уследить, местные коновалы его по дороге растрясут так, что и резать не придется.

И, подхватив саквояж, Зембицкий быстрым шагом вышел из палаты. Я остался, можно сказать, один на один с Рябым, в тишине, нарушаемой только его сиплым, булькающим дыханием.

Придвинул шаткий табурет и сел у самого изголовья. Близко — так, чтобы мой шепот смог расслышать только Рябой. Приблизив свое лицо, почувствовал, как от него, как от раскаленной печки, веяло жаром.

— Пить… — едва слышно шевельнулись потрескавшиеся губы. — Воды…

— Воды нельзя, браток. Терпи, — тихо ответил я, наклоняясь к самому его уху.

Рябой с трудом сфокусировал взгляд. Он явно не узнавал меня, а может, бред уже начал путать мысли.

— Ты кто?.. — прохрипел он, пытаясь отодвинуться, но сил хватило только дернуть плечом. — Легавый?..

— Свои, — успокаивающе произнес я, понизив голос до доверительного шепота. — Тихо, Гриня. Я от Пелагеи. Марухи твоей.

Это имя сработало лучше нашатыря. Глаз Рябого расширился, в нем мелькнуло осмысленное выражение.

— Палашка?.. — выдохнул он, и лицо его на мгновение разгладилось.

— Она самая. Просила тебе помочь. Места себе не находит, плачет, убивается. Говорит: «Спаси его, Сеня, Христа ради, он же там один пропадает, никому не нужный».

Я наклонился еще ближе, ввинчивая слова в его затуманенный мозг:

— Козырь-то тебя списал, Рябой. Забыл, как дырявый сапог. Банда его, считай, кончилась. Череп мертв, Фикса мертв, еще двое — тоже. Да ему, чай, и плевать. Ему что ты, что Фикса — мясо. Новое найдет. Доктор говорит — ни одна душа за эти дни не спросила, жив ты или нет. Бросили тебя, как собаку в канаве. А вот баба твоя — помнит, бегала к Козырю, просила за тебя, в ногах валялась. А он лишь рассмеялся. Да сказал, пущай подыхает.

Лицо бандита исказилось страшной гримасой. Желваки на впалых щеках заходили ходуном.

— Иван Дмитрич… — просипел он, и в голосе звякнула свинцовая обида. — Значит, бросил… Сука…

— Бог ему судья, — жестко сказал я, не давая ему уйти в себя. — Слушай меня внимательно. Я вот доктору тридцать рублей сейчас отдал. Это все, что у меня было, и все, что Пелагея наскребла. Операцию тебе сделают, гной выпустят. Жить будешь. Пока.

Рябой слабо кивнул, по щеке, оставляя грязную дорожку в щетине, скатилась слеза.

— Спасибо, брат… Век помнить буду…

— Погоди благодарить. — Я покачал головой. — Операция — это полдела. Ты где лежишь, видишь? Арестантское. Решетки, охрана. Как оклемаешься — тебя в кандалы и на этап. Или на виселицу, если Козыревы делишки на тебя повесят. Сам знаешь, у нас это любят. А я пустой. Денег больше нет.

В глазах Рябого снова вспыхнул страх. Он понимал расклад лучше меня.

— Вытаскивать тебя надо отсюда, Гриша. Пока дело не завели, пока ты больной. Выкупать надо, охрану мазать или выкрасть под видом покойника. А это, брат, деньжищи огромные. Сотня рублей, а то и больше.

Я развел руками, показывая пустые ладони.

— У Пелагеи ни гроша. У меня — последние ушли на доктора. Так что… Выходит, зря я тебя резать заставляю. Все одно каторга тебе светит.

Рябой задышал чаще, захлебываясь воздухом. Ненависть пробудила в нем желание жить. Он явно понял расклад: спасение рядом, вот оно, но упирается в проклятые бумажки.

— Слышь, браток… Не бросай… — Он попытался схватить меня за рукав горячими, липкими пальцами. — Есть деньга… Есть!

— Откуда у тебя деньги? Ты ж гол как сокол.

— Не у меня… — Глаза его лихорадочно блестели злобой. — У Ивана Дмитрича… У Козыря… Паутина наша… Он никому не дает…

— И что толку? Козырь не даст. Я ж сказал, списали тебя. Все!

— Забери! — выдохнул Рябой, приподнимаясь на локтях от напряжения. — Забери их, выпотроши суку эту! Там много… Золото, камни… Хватит, чтобы меня выкупить! И тебе хватит! Только вытащи меня!

— Где искать? — коротко спросил я. — Только точно. Времени нет.

— На Малой Итальянской… — зашептал он, глотая слова, косясь на соседа-старика, но тот лишь хрипел во сне. — Он там у бабы своей прячет и сам часто бывает, у Марфы… Второй дом с угла, как от Литейного идти… Серый такой, с эркером.

— Приметы?

— Напротив лавка скобяная… И магазин «Хранение зимнего платья»… вывеска там приметная — медведь на задних лапах стоит, чучело.

— Второй с угла, напротив медведя, — повторил я, врезая адрес в память.

— Да… Квартира на третьем этаже, окна во двор… У Марфы той, паскуды фильдекосовой… В сундуке он держит… Я один знаю, больше никто… Под тряпками… Забери все, парень! Все до копейки! Пусть знает, гнида, как своих бросать!

— Добро, — кивнул я. — Если все так, как говоришь, вытащу. Слово даю.

В этот момент массивная дверь с лязгом распахнулась. На пороге возник Зембицкий. Он уже успел переодеться: поверх сюртука был грубый прорезиненный фартук, забрызганный чем-то бурым, рукава рубашки закатаны по локоть, обнажая волосатые руки. За ним маячили двое дюжих санитаров с носилками.

— Ну-с, закончили исповедь? — деловито, без лишних сантиментов спросил доктор, натягивая рукавицы. — Пора. Берите его! Живо, но аккуратно, чтоб не растрясти!

Санитары, подошли к койке. Рябой дернулся, испуганно глядя на меня.

— Идемте, Арсений, — бросил мне Зембицкий, не оборачиваясь. — Будете держать лампу. И смотреть.

— Держись. Все будет путем.

Санитары перевалили его на носилки, как мешок с костями, и понесли к выходу.

Операционная встретила нас шипением газовых рожков и таким густым запахом эфира, что голова пошла кругом с первого вдоха. Это было мрачное помещение с кафельным полом, местами выщербленным, и большим столом, обитым цинком, с желобами для стока жидкостей. С первого взгляда было понятно: ни один квадратный дюйм этого помещения не является стерильным. Как выживают здесь оперированные больные — оставалось загадкой.

На лицо Рябого наложили проволочную маску, туго обтянутую слоями марли. Фельдшер, не торопясь, начал капать на ткань эфир из склянки с прорезанной пробкой. Едкий, приторно-сладкий запах тут же ударил в нос, обжигая горло и вызывая мучительный кашель. Когда Рябой, ошалев от удушья, начал хрипеть и биться, пытаясь сорвать с себя эту «удавку», санитары навалились и споро прикрутили его широкими кожаными ремнями к столу. На случай, если наркоз окажется неглубоким и в бреду тело рванется в болевом шоке.

Через несколько минут Рябой захрапел. Доктор приподнял ему веко, уколол скальпелем мочку уха. Одобрительно кивнул — наркоз сработал как надо.