Пламенев. Книга IX (СИ) - Розин Юрий - Страница 11

Спустя четыре дня я вернулся в тот же зал. К ночи он опустел до последнего человека, не считая рыжего парня в дальнем углу.

Ян почуял меня раньше, чем я ступил через порог на пол зала, я знал. Он не обернулся и серию не бросил, только тени его на миг замерли, словно прислушались, и снова двинулись своим чередом.

В руках у него по-прежнему мелькали два коротких кинжала, а от стоп и запястий разбегались тени.

Я придержал шаг и смотрел не таясь. Духовным зрением полосы читались иначе, чем глазами: не плоские черточки на досках, а тугие нити, и в каждой по своей доле его Духа. Расходились они не россыпью, а по счету — две вперед, одна на отход.

Постояв с минуту, двинулся напрямик к нему через весь зал. Прятать было нечего.

— Опять бродишь по вечерам, — сказал он, так и не повернувшись.

— Тебя искал, — ответил я.

Вот теперь он повернул голову, и в глазах мелькнуло знакомое выражение. Не удивление, скорее прикидка: зачем пришел, с чем.

— Деремся?

— Не сегодня.

Нижняя тень метнулась мне в бок — та самая, что у него всегда выходит на полмгновения раньше верхней, — метя ровно туда, где месяц назад я открывался под его кинжалы. Ушел корпусом, коротким разворотом на опорной, как он же мне за столом и показывал на солонке и двух вилках, и тень прошла вскользь, мазнув холодком по ребрам и втянувшись обратно.

— Корпус довернул, — отметил он одобрительно.

— Теперь поговорим?

— Дай пять минут.

Я сел на скамью у стены, не торопя его, позволяя замяться.

Наблюдая за парнем, подумал о том, что такой уровень одним талантом не вытянешь, какой бы величины тот талант ни был. Тут пахать надо — ночами, в пустом зале, одному, когда все остальные давно по комнатам и в окнах ни огонька.

— Я ведь тогда не просто так тебя на пирожные потащил, — сказал, когда он закончил и встал напротив.

Он молчал, ждал.

— Мы летом едем на Имперский академический турнир. Наташа Железная, Катя Громова, Артем Кузьмин, Яков Вершинин и я. Виктора Соколова с третьего курса я позвал сегодня, и он согласился. Теперь нам не хватает только одного. Хочу, чтобы седьмым шел ты.

Ответил он не сразу. Крутанул кинжалы в пальцах, перехватил за лезвие и снова за рукоять, отошел к лавке напротив. Убрав кинжалы в ножны, поднял брошенное там полотенце, вытер лицо и шею — и все это молча, будто меня в зале и не было. Я не подгонял.

За эти секунды в голову некстати влез параграф по истории, который я, по идее, должен был сейчас переписывать и запоминать, а завтра Софья Львовна спросит первым делом меня.

— Я привык один, — наконец, заявил он.

— Вижу. Ты тут каждый вечер один. Одному ловчее, не спорю. Никто под локоть не лезет, никто темп не сбивает. Только надоедает, нет? К тому же не всю ведь жизнь быть одному, ты все-таки дворянин. Попробуй. Этому заранее не выучишься, хоть тресни. Пока спину чужую за своей не почувствуешь, не поймешь.

Что-то у него в лице изменилось — едва-едва, у самых глаз. Тени по полу дрогнули вместе с ним, выдавая то, что лицо удержало.

— Команда про арену знать не будет, ни одна душа. Но я знаю. И понимаю, на что ты способен.

— Тогда, на песке, — сказал он прямо, — я ведь мог тебя дожать.

— Знаю, — сказал я. — О том и речь. Я на днях хочу всех за один стол свести, — сказал, поднимаясь со скамьи. — Познакомить, пока не поздно. Если решишься — найди меня.

— Когда будет стол? — переспросил он.

Я хмыкнул.

— Скоро. Могу ли я считать этот вопрос за согласие?

Он пожал плечами, а потом просто развернулся и пошел к двери. В пустом зале делать было нечего, тренироваться сегодня я не собирался, так что поднялся и пошел следом. Когда мы вышли в коридор, я остановился, чтобы закрыть дверь, и услышал со спины:

— Облажаюсь с командной работой — не обессудь.

— Не облажаешься, — отмахнулся я. — А облажаешься — вытащим. На то и семеро.

Спустя четыре дня в столовой общежития А-класса мы заняли дальний стол у окна, за которым обычно и сидела наша пятерка, только сегодня нас было семеро.

Мы с Наташей заняли торцы стола, с одной стороны сидели наши привычные ребята: Катя, Яков и Артем. С другой стороны я посадил двоих, кого они еще не знали: Яна и Виктора.

Это все еще был ужин, и все набрали себе еды. Ян ел молча, поглядывая на стол поверх миски, как смотрел на меня в тренировочном зале, прежде чем заговорить тенями. Виктор сидел спокойно, без всякой неловкости, будто всю жизнь ужинал в этой компании.

Но все равно начало вышло натянутым. Все были заняты едой чуть усерднее, чем она того стоила, и за столом висела та особая тишина, когда люди уже познакомились по именам, но еще не знают, о чем говорить.

Катя постукивала вилкой по краю тарелки. Яков жевал и смотрел на новеньких поверх куска. Наташа ела ровно и молча, и по ней, как всегда, ничего нельзя было прочесть.

Первым не выдержал Артем.

— Ну, раз все молчат, я скажу, — объявил он, тыча вилкой в сторону Яна. — Из-за тебя нам полгода плешь проедают, мол, вот молодежь пошла, а вы куда смотрите. Так что лично у меня к тебе счет.

Ян поднял на него глаза.

— Сочувствую, — ответил ровно.

Артем фыркнул, а потом расхохотался, и от этого смеха за столом сразу стало легче дышать, будто кто-то открыл форточку.

— Слышали? Сочувствует он. — Артем покрутил головой. — Саш, где ты его вообще встретил? Молчит, как партизан, а отвечает, как старый дед.

— В тренировочном зале, — сказал я. — Он там тенями колол воздух, я — топором.

— Это многое объясняет, — сказал Артем и потянулся за добавкой. — Двое мрачных в пустом зале лупят пустоту. Прямо картина.

Катя поначалу держалась настороже. Я знал ее достаточно, чтобы видеть это: она была из тех, кто сам выбирает, кого пускать ближе, а тут за стол сели двое, которых она не выбирала. Оттого первые минут пятнадцать она сидела ровнее обычного и больше слушала, чем говорила. Но открытость в ней всегда брала верх над осторожностью, и долго взаперти она себя не держала.

Сломал лед Виктор и сделал это, особо не пытаясь сломать. Просто обронил между делом, что видел ее один раз на тренировке и что молнию по клинку она ведет интереснее, чем кто-либо в Академии, только зря гасит ее на отмашке, теряя часть силы.

Катя повернулась к нему резко.

— Что значит гашу на отмашке?

— То и значит. — Виктор пожал плечами. — Ты разряд копишь на острие, ведешь его до цели чисто, а на возврате сбрасываешь в воздух, вхолостую. А могла бы держать. У меня та же беда с водой была, я тебе покажу, если хочешь.

— Покажи прямо сейчас, — сказала Катя и придвинула к нему солонку и две вилки, расставила, как фигуры. Похоже, это был универсальный материал для макетирования боев. — Вот я, вот цель. Веду укол. Куда у меня уходит сила на возврате?

Виктор подвинул солонку на полпальца, развернул вилку.

— Сюда. Ты раскрываешь кисть, и весь хвост разряда стекает с клинка вот в эту сторону, в пустоту. Если кисть не раскрывать, а доворачивать, все останется на острие, и следующий укол пойдет тоже с разрядом, поверх свежего.

Катя замерла, глядя на вилки, потом тихо сказала:

— Я так года полтора делаю…

— Полтора — это нормально, — согласился Виктор. — Я три года так делал.

И они ушли в разговор. Сначала про молнию и воду, потом про то, как держать энергию между ударами, не сбрасывая, и Катя черкала вилкой по скатерти невидимые траектории, а Виктор поправлял. Через десять минут они уже не замечали ни нас, ни остывающего ужина.

Я переглянулся с Яковом. Тот чуть недовольно приподнял бровь, мол, гляди-ка, как спелись, но не стал мешать.

Сам он весь вечер приглядывался к Яну. Не враждебно, но цепко. Яков знал меня лучше всех из пятерки и не удивлялся моим знакомствам, но одно дело не удивляться, а другое — поверить чужому на слово. Где-то к концу ужина, когда тарелки опустели и над столом поплыл сытый разговор ни о чем, он отодвинул свою и положил оба кулака на стол.