Долиной смертной тени. Нетленное знамя - Пономарев Александр Леонидович - Страница 2

Но они дали нам время. Время, чтобы построить стены. Собрать ресурсы. Эвакуировать тех, кто ещё мог бежать. Города-крепости выросли на костях паладинов, которые держали оборону, пока люди тащили мешки с песком и каменные блоки.

Их имена выбиты на стенах. Я проходил мимо. Ни одного не запомнил. Слишком много имён. Слишком мало памяти.

Зато теперь мир выглядит так.

Города-крепости — островки жизни, управляемые Церковью. За стенами — пустоши. Там нет закона, нет Бога, нет ничего, кроме демонов, бандитов и редких караванов торговцев. В пустошах до сих пор открываются Врата. Их запечатывают паладины. Потом они открываются снова. Бесконечная работа.

За пустошами — Тёмные Земли. Туда никто не совался. Те, кто посмел, не вернулись.

Мы знаем только, что каждое утро просыпаемся. Едим то, что есть. Молимся, если верим. Идём на стены, если есть силы. И ждём.

Чего? Я не знаю. Чуда? Или просто смерти, которая положит конец всему этому?

Но я перестал ждать. Я начал охотиться.

Демоны убивают людей. Я убиваю демонов. Не потому, что я герой. А потому что я умею это делать. И потому, что за их туши хорошо платят на чёрном рынке.

У меня есть мой меч, кистень и нужные знания. Этого достаточно, чтобы убивать и зарабатывать. Завтра. И послезавтра. И через год. И через десять лет, если я доживу.

А я, чёрт возьми, доживу.

— Исайя, охотник на демонов. Элеон, двадцать пять лет со дня вторжения.

Глава 1. Плач мертвых машин

Я не люблю заказы на гончих.

Это дерьмовая работа. Самая паршивая из всех, что может подвернуться охотнику. Дело не в опасности — опасность в пустошах везде, к ней привыкаешь, как к вони дубильни, если живёшь рядом с ней достаточно долго. Дело в том, что риск и вознаграждение здесь не складываются в ровную цифру. Никак.

Гончие — демоны врат первого круга, трофеи с них — мусор. Клыки годятся только на самую дешёвую алхимию, желчь берут редко, сердце — разве что какой-нибудь неофит возьмёт для тренировки, чтобы не портить дорогой материал. За целую тушу дадут от силы тридцать серебряных, и то, если повезёт найти дурака. А риск при этом — огромен. Стая из пяти голов может порвать тебя в клочья быстрее, чем ты успеешь прочитать молитву. А из десяти — считай ты уже покойник. А ведь бывают стаи и по тридцать адских псов.

Короче, слишком много работы, слишком мало прибыли, и слишком велик шанс, что твои кишки будут волочиться по пыли, пока ты еще жив.

Но в тот вечер я не стал отказываться.

Это был занюханный кабак на окраине Элеона. Я сидел в самом тёмном его углу и пил кислое пойло, которое здесь гордо называли пивом.

«Пьяный кабан» — подходящее название для дыры в трущобах, где деревянные столы помнили кровь лучше, чем еду, а воздух был настоян на дешёвом алкоголе и пережаренном масле. Сюда не забредали рыцари Ордена — их белые плащи стали бы серыми от копоти через минуту. Здесь собирались охотники, наёмники, мелкие воры, шлюхи, дезертиры и те, кто просто не нашёл себе места за высокими стенами центральных районов.

За барной стойкой стоял Густав — здоровенный мужик с лицом, перекроенным старым шрамом от виска до подбородка. Он лениво протирал кружки грязным полотенцем и никогда не задавал лишних вопросов. За это его здесь и уважали.

Я отхлебнул пива и поморщился. Тёплое. Но другого всё равно нет.

Мысли лениво ворочались в голове, как мухи в зимней спячке. Я пытался вспомнить имя. Имя той девчонки, с которой провёл последний час в комнатке наверху. Оно не вспоминалось. Я перебирал варианты один за другим, и все они казались неправильными.

Марта? Нет, Марта — это та, рыжая, из «Дикого улья». Зоя? Слишком звонко. Лина? Может быть. Аглая? Слишком вычурно для этих трущоб. Даша? Глаша? Нет, не то.

Имя ускользало, как вода сквозь пальцы. Но зато я прекрасно помнил всё остальное.

Она была совсем молодой. Лет восемнадцать, может, едва исполнилось девятнадцать, хотя в трущобах возраст определяешь на глаз и часто ошибаешься в большую сторону — жизнь здесь старит быстро. Но эта ещё сохранила что-то свежее, почти детское в лице. Большие глаза, чуть испуганные, но умело прячущие этот испуг за деланной развязностью. Русые волосы, собранные в небрежный пучок на затылке, из которого выбились пряди, прилипшие к влажной шее. Чумазая — не грязная, а именно чумазая, как котёнок, который только что вылез из подвала. На скуле — развод сажи, на плече — синяк, уже желтеющий, старый. Наверное, от кого-то из предыдущих клиентов.

Её тело было молодым. Упругим, гибким, жадным до жизни. Налитая грудь, втянутый живот, острые коленки, которые она неловко пыталась прижать к моим бокам. И кожа — грубая, шершавая на локтях и пятках, но мягкая и горячая там, где не касалась грубой работы.

Пахло от неё потом, дешёвым мылом и чем-то ещё — может, дымом, может, просто жизнью трущоб. Запах бедности. Запах выживания.

Она не была умелой. Не была опытной. Её движения были рваными, немного неуклюжими, она то спешила, то замирала, будто вспоминая, что нужно делать дальше. Но в этой неуклюжести была своя, странная прелесть. Она старалась. Честно старалась отработать свои монеты, и это подкупало больше, чем отточенные профессиональные навыки дорогих шлюх из Верхнего города.

А ещё она стонала. Не профессионально-фальшиво, а по-настоящему — тихо, сдавленно, словно удивляясь тому, что с ней происходит. И в этом было что-то живое. Что-то, что заставило меня на несколько минут забыть, кто я и где нахожусь. Именно такие моменты для меня стоят монеты, а иногда даже двух.

Когда всё закончилось, она быстро оделась, зажала в кулачке свою пару серебряных монет и благодарно посмотрев, скромно произнесла: «Спасибо, господин».

Выскользнув за дверь, она оставила после себя только запах и смутное ощущение тепла.

Идеальная девушка для такого вечера. Идеальный вечер для такого, как я.

Я сделал ещё глоток пива. Имя. Чёрт бы побрал это имя.

Мара? Нет. У Мары волосы короче, я помню. Вера? Таня? Люба? Нет, что-то другое. Простое. Короткое. Мила? Или Катя. Или просто девка без имени, одна из сотен таких же, что живут от клиента к клиенту в этом проклятом городе.

Я так и не вспомнил. Но, в конце концов, какая разница? Она получила свою плату, я получил свои минуты забытья. Мы в расчёте.

А завтра будет новая охота и возможно новая девка.

— Можно присесть?

Голос прозвучал прямо над ухом, разрушив хрупкую идиллию. Я медленно повернул голову.

Мужчина. Лет сорока пяти, может, чуть больше. Одутловатое лицо, мешки под глазами, жидкая бородёнка. Одет в дорожный костюм — когда-то добротный, но сейчас мятый, пыльный, с парой свежих разрезов на рукаве. Типичный торговец средней руки. Из тех, что водят караваны между городами, рискуя шкурой ради прибыли.

Пахло от него страхом. Густым, липким, застарелым. Так пахнут люди, которые видели смерть вблизи и не смогли её забыть.

— Не люблю, когда мне мешают пить, — отрезал я.

Он не ушёл. Вместо этого на стол передо мной шлёпнулся увесистый мешочек. Ткань расползлась, и в тусклом свете масляных ламп блеснуло серебро. Много серебра.

Я опустил кружку. Посмотрел на мешочек. Потом на торговца.

— Что ж. Садись. Рассказывай.

Он нервно сглотнул, облизал пересохшие губы и сел напротив.

— Меня зовут Эфраим, — начал он тихо, озираясь по сторонам. — Я купец. Третий день как из Еноха. Вёз ткани, соль, кое-какие продукты. Караван был приличный, охрана нанята по всем правилам. Пятеро рыцарей, все с благословлённым оружием.

Он замолчал, уставившись в стол. Руки его дрожали.

— Мы шли через пустоши, по старому тракту. Там жутковато, неспокойно, но обычно проходим. А в этот раз… — он снова сглотнул. — Они напали на рассвете. Стая. Штук двадцать гончих, может, больше. Мы даже не успели толком построиться. Рыцари держались, сколько могли, но их просто задавили числом.

— Ближе к делу, — перебил я. — Слезливые истории я слушаю за отдельную плату.