После развода. Осталась лишь ненависть (СИ) - Верди Алиса - Страница 21

Он смотрит на Никиту и выглядит так, словно пытается вспомнить, как дышать.

Я чувствую, как кожа на затылке покрывается мурашками.

— …твой сын? — спрашивает он тихо.

Так тихо, что это больше похож на выдох.

Я с трудом сглатываю. Язык присох к небу.

— Да, — отвечаю я.

Это слово падает между нами, словно пудовая гиря.

Тишина такая, что я слышу стук своего сердца.

— Ой, я трубу забыл! — восклицает Никита и бежит обратно к столу.

Чувствую, как Горан медленно переводит взгляд на меня.

Смотрит долго, слишком долго.

— Сколько ему? — хрипло спрашивает он.

И вот здесь у меня перехватывает дыхание.

Видит ли он, как дрогнули мои ресницы?

Господи, лишь бы нет!

Я сглатываю.

Соберись, Яна!

Ох, только бы голос не дрогнул…

— В марте четыре будет, — говорю я буднично.

Это на полгода меньше его реального возраста.

Никита выглядит старше. Но многие ли мужчины поймут разницу?

Я буквально вижу, как он считает.

И я практически слышу, как что-то внутри Горана щелкает.

Не громко. Но отчетливо.

Повисает пауза, от которой хочется вжаться в стену.

Затем он медленно кивает.

Слишком медленно.

Словно пьяный, который пытается не дать себе покачнуться.

В его глазах что-то вспыхивает — злое, больное.

— Быстро… — сдавленно произносит он.

— Что быстро? — спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, что услышу.

— Недолго же ты переживала после развода, — его голос будто намотан на стальную проволоку. — Полгода — и уже… утешилась.

Мне хочется рассмеяться ему в лицо.

И хочется ударить.

Примерно поровну и того, и другого.

Бог мой, если бы он только знал…

Беру себя в руки.

— Не в монастырь же уходить, Горан, — говорю спокойно. — Жизнь на твоем уходе не остановилась.

Он зажмуривается на мгновение.

Словно я дала ему пощечину.

Только на мгновение, но достаточно, чтобы я увидела — мои слова ударили туда, куда нельзя.

Но я решаю, что этого мало. Почему бы не добить, верно? Он заслужил.

— К тому же… — я выдерживаю паузу, — ты сам советовал мне поскорее кого-нибудь найти. Ты ведь нашел. Ну… я и последовала примеру.

Он будто застывает.

Совсем.

Как если бы его на долю секунды выключили.

Проводит рукой по лицу — резко, словно вытирая что-то, чего там нет.

Опускает ладонь, смотрит на нее — коротко, как на чужую руку.

Отталкивает стул.

Делает шаг назад, но не уходит.

Стоит.

Никита между тем старательно дорисовывает трубу, чуть высунув кончик языка, не подозревая, что его появление вызвало эффект разорвавшейся бомбы.

Горан смотрит на него.

Смотрит так, что… не хочу даже пытаться расшифровывать, что значит его взгляд.

И вдруг он идет к его столу.

— Значит… — он наклоняет голову чуть вбок, а его голос звучит мягко, но неправильно мягко, будто чужой. — Значит, ты хочешь быть строителем?

— Да! — гордо отвечает Никита. — Как папа!

У Горана едва заметно дергается щека.

— Как папа, — повторяет он. — Хорошая профессия.

Он проглатывает слова, словно они царапают ему горло.

— Твоя мама, — он смотрит на меня снова, — любит строителей, да?

Я резко поворачиваюсь к нему.

Не смей!

Но сказать не успеваю.

— Да! Она же тоже дома строит! — радостно поясняет Никита.

Горан коротко, почти беззвучно смеется.

Но это не смех.

Это… не знаю… словно в нем что-то треснуло.

— Точно, — тихо говорит он. — Логично.

Он отступает на шаг, но не разворачивается.

— Значит… — продолжает он тихо, — она познакомилась с твоим папой… на работе?

Никита отвечает без тени сомнений:

— Да! На работе!

Горан закрывает глаза буквально на полсекунды.

Открывает.

И вот теперь я вижу боль.

Настоящую.

Чистую.

Острую.

Она мелькает.

Один миг.

Но мне хватает.

Он снова делает шаг… но уже назад, в сторону двери.

— Понятно, — произносит он тихо. — Все понятно.

Горан смотрит на меня.

Но этот взгляд не злой. Не яростный. Не обвиняющий.

Он… потерянный.

Настолько потерянный, что у меня на мгновение сжимается сердце.

Дурацкое чувство, за которое я на себя злюсь. Ведь я должна чувствовать только ненависть.

Он отводит взгляд первым.

Я открываю было рот — сама не знаю для чего.

Но он останавливает меня, поднимая ладонь.

— Не надо, — шепчет он. — Не сейчас.

И уходит.

Дверь за ним закрывается с глухим стуком. Негромким, но он почему-то режет по нервам.

Никита рисует в углу, не подозревая о произошедшем сейчас мини-апокалипсисе.

А я… я просто стою.

Не могу ни вдохнуть, ни сесть, ни пошевелиться.

Боже… что это было вообще?

Колени откровенно дрожат. Ладони холодные, хотя в кабинете тепло.

Я обессиленно опускаюсь на стул.

Внутри какой-то сумбур.

Пытаюсь, понять, что чувствую — и не понимаю.

И это самое страшное.

Злость?

Нет… да… не знаю.

Боль?

Откуда вдруг эта боль? Словно внутри меня что-то вспорхнуло и тут же умерло.

Страх?

Да, пожалуй. Сидит где-то под ребрами, как маленький колючий ком.

Стыд?

За что, черт побери?

Пожалуй, это меня бесит больше всего.

Он не имеет права.

Абсолютно никакого.

Он ушел сам.

Изменил, растоптал, разрушил.

Он начал новую жизнь.

Он дал мне добро "найти кого-нибудь". Как выдают справку в регистратуре.

Так почему сейчас он выглядел так, будто я выстрелила ему в грудь?

Какого хрена?

Он не имеет права так на меня смотреть!

Я закрываю лицо руками. Ногти упираются в кожу.

Дышу. Вернее, пытаюсь.

Мне нужно прийти в себя.

Я не могу развалиться.

Не сейчас.

Я поднимаю голову и смотрю в сторону, где сидит Никита.

Он рисует крышу.

Ярко-красную.

Делает это с таким серьезным видом, будто подписывает контракт на миллиард.

Я откидываюсь в кресле. Голова гудит.

Слова Горана крутятся внутри, как заевшая пластинка.

"Сколько ему?"

"В марте четыре будет."

"Недолго же ты переживала…"

Я сжимаю губы.

Он поверил.

Он действительно поверил.

Это ведь хорошо, да?

Конечно, хорошо. Я ведь этого и добивалась.

Только почему это… облегчение такое странное?

Почему оно горчит, как пережженный сахар?

И почему в груди кольнуло что-то похожее на… жалость?

Нет.

Стоп.

Хватит, Яна.

Он сам выбрал уйти.

Он сам оборвал все.

Я ему ничего не должна. Вообще ничего.

— Мам, а кто был этот дядя? — спрашивает вдруг Никита.

Я вздрагиваю.

— Мой начальник, — отвечаю я после секундной паузы.

— Это значит, он тут главный?

— Да.

— Я так и подумал, — кивает он. — Поэтому он был таким?

Сын смешно хмурит брови.

— Он злился потому, что понял, что он не везде главный, а только тут, на работе, — поясняю я.

— Злился? — удивляется сын. — А я думал, ему грустно.

Я замираю.

— Почему ты так решил?

Он пожимает плечами.

— Не знаю. Я тоже иногда злюсь, когда мне грустно.

Вот как…

Смотрю на него внимательнее.

— И когда это бывает?

Он вздыхает и подпирает щеку кулачком.

— Когда в садике Милана сказала, что она не будет со мной дружить, а будет дружить с Матвеем.

Ох, эти детсадовские страсти.

— А почему она так сказала? Может, ты ее чем-то обидел? — осторожно предполагаю я.

Он задумывается и чешет затылок.

— Ну, я сказал, что не буду с ней сидеть за обедом и ушел за другой столик.

— А почему ты ушел?

— Ну она чавкает, мам! — морщится он.

Я едва сдерживаю улыбку.