Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С. - Страница 18

Уильям резко втянул в себя воздух и закашлялся, чтобы скрыть от Сьюзен реакцию. Он сидел, подвернув под себя ноги, с подушкой на коленях. В последние дни пальцы немели даже в толстых шерстяных носках, словно он босиком ходил по снегу. Первый тревожный симптом за последнее время, но с врачом он еще не советовался. Пока что Уильям делал вид, что ноги просто мерзнут. Он подолгу держал их в горячей воде или мерил шагами комнату, считая, что ноги слабеют от бездействия.

Слушая кассеты, Уильям представлял себе, как кровь водопадом струится по его телу, от плеч до стоп, щедрыми красными лужицами собираясь у ног. Хотелось верить, что онемение в стопах пройдет само собой. Он не хотел ничего говорить Сьюзен, боясь, что признание подорвет его волю, которая мешала онемению распространиться по всему телу. Лучше все отрицать, пусть даже неискренне — это замедлит развитие болезни.

Загасив окурок, Уильям переставил таймер на следующий час.

— Мне об этом ничего не известно, — солгал он. Укрытые мягкой подушкой стопы пронзала острая боль. Как будто в ампутированных конечностях, подумал он.

— Вот и хорошо, — с облегчением вздохнула Сьюзен. — Он и еще кое в чем ошибся, по правде сказать. Кстати, он предупреждал, что у Генри мочевой пузырь не в порядке. Позвоню-ка я ему.

— Нашла себе занятие… Будешь сообщать людям приятные новости.

Сьюзен рассмеялась.

— Может, поужинаем вместе?

— Не сегодня. Как-нибудь на неделе.

— У тебя на вечер другие планы? — с надеждой спросила она.

— Устал немного, — зевнул Уильям и потянулся, закинув руки за голову, словно Сьюзен могла его видеть. — И еще рыбок кормить надо.

— Ага, я слышала про твоих рыбок.

— С ними много возни.

— Тебе повезло. Генри подумывал насчет собаки.

— В самом деле? — разочарованно переспросил Уильям. — Собак я люблю. У меня в детстве была отличная псина — большая, черная, глупая. Я любил ее больше всех родичей.

— Не то, чтобы их ты сильно любил, — намекнула Сьюзен.

— Верно, да я вообще никого из людей не любил так, как ту собаку. Я много лет горевал, когда она умерла. — Замелькали разрозненные кадры, словно он просматривал фотографии: настороженные уши, вываленный язык, немного изогнутый кончик хвоста, единственное белое пятнышко на шее, будто кисточкой нарисованное.

В трубке послышались легкие шаги по линолеуму, из крана потекла вода, зазвенела в стакане. Сьюзен бродит по кухне. Конечно, это несправедливо, но он рассердился на подругу: она пробила защитную броню, разволновала его. Хоть бы повесила наконец трубку… Однако Сьюзен давно привыкла к Уильяму, ее не смущали затянувшиеся паузы в разговоре. Бывало, по воскресеньям они решали кроссворд, сидя у телефона и подолгу не обмениваясь репликами, или вечером, улегшись каждый в свою постель, включали один и тот же канал и смотрели фильм, соединенные лишь телефонным проводом.

Нынче эта близость тяготила Уильяма. Скоро позвонит Генри, может, еще кто-нибудь из друзей справится о нем. Уильяму требовалось время, чтобы прийти в себя, иначе печальные воспоминания отравят сон.

— Мне пора! — сказал он.

На том конце провода Сьюзен поставила стакан, хлопнула дверцей холодильника.

— Заведи себе другую собаку, — посоветовала она, не считаясь с его чувствами.

— Нет.

— Я буду ее выгуливать. Мне нетрудно… — Она едва сдерживала слезы.

Уильям обернулся посмотреть на рыбок. Они плавали в аквариуме — вправо, влево, вверх, вниз, вправо, влево, вверх, вниз. Такие механические движения, словно они не живые. Как можно любить рыбок? Их можно только кормить, и больше ничего. Не дотронешься, не погладишь.

— Не в том дело, — резко оборвал он Сьюзен. Не хватало еще объяснять: каждый раз, когда он уходил из дому, черная собака смотрела на него с такой тоской, что сердце кровью обливалось. Нет другого способа совладать с недугом — лишь постепенно обрывать все связи, одну за другой. Собака лишит его душевного равновесия, которое далось с немалым трудом. Если он впустит в свою жизнь пса, прощание будет еще болезненнее.

— Давай я заведу собаку, и мы будем к тебе в гости ходить, — предложила Сьюзен. — Станешь ей дядей или вроде того.

— Ты же собак терпеть не можешь, — напомнил Уильям.

— Ничего подобного. Я говорила: не хочу, чтобы собака пачкала у меня в квартире, но что за беда? Кто мою квартиру видит, кроме уборщицы? Я с прошлого Хэллоуина ни с кем не встречалась.

— Неужели?

— Печально, но факт.

— Я бы женился на тебе, кабы не…

— Только и делаешь, что обещаешь, — рассмеялась она. — Пора ловить тебя на слове, пока я не вступила в средний возраст.

Уильям невольно ощетинился. Противно слушать, как она жалеет себя.

— Выходит, у меня средний возраст наступил в девятнадцать лет.

— Уильям! — вздохнула она с упреком.

— Это так.

— Может, и так, но ведь наверняка ты не знаешь.

— Знаю, — упорствовал он. Не хотелось проявлять излишнюю. жестокость, но никому из близких не позволено забывать, что в газетах название его недуга неизменно сопровождается эпитетами, подчеркивающими угрозу, трубящими о ней: неизлечимый, роковой, летальный, смертоносный, безнадежный — и так в каждой статье, изо дня в день. Даже повторяя эти слова про себя, Уильям относил их к кому-то другому. Или иначе: он раздвоился, разделился на живого, дышащего человека, каким был всегда, и на почти бессознательного, неоформленного, спешащего расти. Этому пока еще маленькому оборотню безраздельно принадлежало будущее.

— На сегодня хватит, — сказала Сьюзен. — У меня был тяжелый день.

Даже сквозь электрический шорох он различал в ее голосе раздражение и скуку.

— Завтра буду вести себя лучше, — извинился Уильям.

— Не разбрасывайся обещаниями, — сказала она уже мягче.

Распрямив ноги, Уильям коснулся стопами пола. Помассировал пятки в надежде, что прилив крови вернет подошвам чувствительность. Загадка все-таки: как медиум угадал то, что никому не было известно?

— Ты не говорила, как его зовут, — сказал он.

— Кого? С кем у меня было свидание?

— Нет, того парня. Медиума.

— А… Ты меня так затравил, я и забыла, какой сегодня чудесный день. Джим Бентон, вот как его зовут. Заурядное имя, но, по правде сказать, есть в нем что-то необыкновенное.

Уильям опустил трубку на рычаг, пристроил ноги на журнальный столик, пошевелил пальцами. Нервные окончания «искрили», и Уильям испугался: он боялся «короткого замыкания», паралича. Левый глаз уже видел хуже, должно быть, надвигается слепота. Иногда Уильям отмечал угрожающие перебои сердца, жжение в легких, боль в ухе — такую острую, словно тонкое лезвие пронзало барабанную перепонку.

То ли еще будет… Ужасные, невыносимые страдания, гораздо страшнее тех, что он испытал до сих пор. Некоторые умирали в одночасье, внезапная смерть похищала их среди ночи; у других болезнь тянулась бесконечно — тела, не желавшие умирать, разлагались заживо. Уильям не мог представить себе, какой род смерти ожидает его, и не знал, что предпочесть.

Остается только ждать и наблюдать, как тело предает его, изменяет один орган за другим. Пока еще ему удавалось хранить тайну, скрывать большинство симптомов под одеждой. Интересно, сумел бы медиум что-нибудь напророчить ему, предсказать дальнейшее течение жизни? Врач ничего не мог сказать. Этот человек с таинственным даром мог бы предупредить о надвигающейся опасности, составить карту неизвестной страны, в которую вступал Уильям. Подготовься он к путешествию, ему было бы не так страшно. И в каком-то уголке души он все еще надеялся услышать, что смертельный диагноз — ошибка, все это ему приснилось, приснилось…

Он заглянул в телефонный справочник. Обнаружив, что в многомиллионном городе проживает лишь один Джеймс Бентон, Уильям понял: это судьба. Набирая номер, он впервые за много недель ощутил дрожь нетерпения.

Ему так много нужно узнать.

— Входите! — Джим Бентон провел Уильяма в комнату. Всю дальнюю стену занимала черная карта звездного неба, усыпанная белыми сверкающими точками. К стене был придвинут стол — деревянная дверь на двух высоких черных тумбах. На маленькой полке возле стола Уильям разглядел горку разноцветных камней с белой коркой — необработанные драгоценности. По углам стояли четыре кристаллические пирамиды — голубая, белая, розовая и зеленая. Из каждой пирамиды торчала курящаяся палочка благовоний, ароматные свечи горели на подоконнике и на столе. Уильям начал задыхаться в спертом воздухе.