Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С. - Страница 16

Среди своих друзей Генри был самым бедным. Жить в большом городе на учительское жалованье — значит сводить концы с концами от зарплаты до зарплаты. Если бы Уильям не угощал его порой обедами, к концу месяца денег и на метро не хватало бы.

Когда их дружба только завязалась, Генри после каждого обеда медленно лез в карман, нащупывая воображаемую пачку купюр и молясь про себя, чтобы Уильям и в этот раз расплатился за обоих. Со временем они перестали притворяться. Генри сидел спокойно, пока Уильям доставал кредитную карточку и подписывал чек. Уильям никогда не давал понять, что Генри злоупотребляет его щедростью. Генри, в конце концов, делал все, что в его силах. Давал чаевые, покупал Уильяму к Рождеству и ко дню рождения дорогие, не по средствам, подарки, охотно выполнял самые неприятные поручения — бегал за покупками, мыл машину, увольнял садовников, обслуживавших загородный дом, и женщин, убиравших городскую квартиру Уильяма. Он делал все это не задумываясь, с той же естественностью, с какой Уильям платил за совместный обед или поездку.

Теперь появилась новая приманка: заболев, Уильям пообещал или почти пообещал оставить ему дом. Впервые за десять лет Генри задал себе вопрос: какими мотивами он руководствуется в отношениях с Уильямом? Например, почему не дает себе воли, когда сердится — от природы застенчив или боится, как бы Уильям не переписал завещание? Вслух он то и дело заявлял, что не претендует на такой подарок, но в глубине души надеялся, что Уильям не примет эти слова всерьез. Для Генри дом — единственная надежда на новую жизнь, другого чуда не будет. На полке у него в квартире стояла большая фотография дома в красивой рамке. Он смотрел на фотографию и грезил наяву, внутренне обмирая: Однажды он станет моим.

Собственная алчность смущала его. Генри мечтал о доме, как о выигрыше в лотерею или в карты, но еще важнее было сохранить бескорыстие и уважение к себе. Он не против получить награду, но не сразу, а в самом конце, как бы неожиданно. А так выходит, что Уильям то ли делает материальный взнос, чтобы не остаться в долгу, то ли вообще все между ними строилось на купле-продаже. Наверное, в любых отношениях есть перекос, который можно свести к тому или иному финансовому выражению, но до сих пор Генри не приходило в голову, что между ним и Уильямом существуют иные связи, кроме товарищества и любви.

Оглядываясь на прожитые годы, Генри изумлялся тому, что ключевые события, как правило, вытекали из случайных встреч. Как бы повернулась жизнь, если б в тот день, когда они познакомились с Уильямом, Генри предпочел не выходить из дому? Уильям остался бы для него одним из десятков чужаков, прислонившихся к дальней стене бара. Задумывался Генри и над тем, какие возможности он упустил, слишком быстро отдавшись на милость Уильяма. С тех пор у него уже не хватало времени для новых встреч. Не было своих друзей, кроме приятелей Уильяма. Самые ценные вещи в его квартире были подарены Уильямом, даже обстановка — дешевые, с блошиного рынка, копии антикварной мебели.

Пока Уильям не заболел, Генри не тревожило отсутствие честолюбия. Теперь же, пролистывая стоявшие дома на полках мемуары и биографии, Генри чувствовал себя ущемленным по сравнению с людьми, жившими полной жизнью. Как много всего — романы, банкротства, болезни, распавшиеся браки, неудачные дети, трагические смерти, годы самоотверженного труда или служения, открытия, религиозные прозрения, безумие, алкоголизм, наркомания… Генри ничего не испробовал. Годами он ютился в своей тесной квартирке, работал в одной, ничем не примечательной должности. Редко путешествовал. Романы его занимали не дольше двух недель, хоть он и притворялся, будто поддерживает длительные связи. Стыдно признаться, но для него болезнь Уильяма стала потрясающим приключением. Генри был востребован, почти счастлив. Проблемы Уильяма действовали на него, как наркотик. Он так радовался, помогая Уильяму, что забывал о его болезни и порой с трудом возвращался к реальности, напоминая себе, что друг обречен.

Первым делом Генри перечитал все книги о смерти, какие только попали ему в руки: философские трактаты, брошюры для тяжело больных пациентов, руководства по самоисцелению, историю религии и погребальных обрядов. Он изучал автобиографии людей, видевших смерть лицом к лицу. Таким образом Генри пытался понять, что испытывает человек, зная, как мало ему отпущено. Он прочел дневник больного, отмечавшего каждый этап разложения своего тела. Но сколько бы он ни читал, эти повести оставались столь же нереальными, как газетные статьи о людях, погибших на пожаре или зарезанных в собственной постели. Не то чтобы Генри не верил в подобные ужасы — примеров хватало, — но вопреки всему он не в состоянии был вообразить конец своего бытия.

Прикрыв глаза, Генри покачивался в такт вагону, крепко держась за поручень. Колеса скрипели на металлических рельсах, негромко переговаривались пассажиры, похлюпывала вода в пакете. Генри мог бы вообразить крушение поезда: во все стороны разлетаются куски металла, вдребезги бьется стекло, люди с воплями валятся друг на друга. Несчастный случай в замедленной съемке, жестокие, кровавые кадры. Но потом наступала тишина, и Генри оставался единственным уцелевшим свидетелем катастрофы. Может, он что-то себе сломал, взывает о помощи, корчится в муках, но не удавалось представить себе последний миг, когда он перестанет двигаться, думать, дышать. Он не мог ощутить реальности смерти, когда все вокруг полно жизни.

Студентом Генри подрабатывал секретарем в отделе безопасности университетской больницы. Его кабинет располагался в подвале, вдали от повседневных драм, разыгрывавшихся в больничных коридорах. Он знал, что наверху чуть ли не каждый день умирают больные, но ему никогда не попадались на глаза каталки с телами, даже с пациентами он не встречался. Точно так же он сидел бы на кабинетной работе в любом другом учреждении. Но однажды Генри подкупил охранника, чтобы тот пустил его ночью в морг. Тесное помещение, похожее на большой холодильник. На металлических койках, вделанных в стену как полки спального вагона, шесть трупов. Все упакованы в желтые пластиковые пакеты, кое-какие очертания проступают там, где мертвое тело натягивает пакет — узловатая пятка, согнутое колено, свод груди, сжатая в кулак рука. К голове пакеты прилегали так плотно, что черты лица смазывались, искажались, словно у воров, напяливших на голову тонкие колготки. Рот приоткрыт, губы округлены — можно подумать, люди пели в тот момент, когда их застигла смерть.

И по сей день эти шесть фигур из темного склепа навещали Генри во сне. Обычно они лежали, завернутые в пластиковые пакеты, но иногда сидели или даже расхаживали по комнате, волоча пакеты за собой. Другого образа смерти Генри не знал, но и этот, даже в кошмарных видениях, оставался настолько нереальным, словно покойники никогда и не жили. Сломанные, предназначенные на выброс манекены.

Хотя Генри насмотрелся на болезни и смерть за последние месяцы, все-таки не верилось, что и до него доберется в свой час костлявая. Новое тело казалось таким крепким, кровь быстро бежала по сосудам, мозг работал, дыхание было глубоким и ровным. Он где-то читал: за всю жизнь человеческое сердце успевает сократиться три миллиарда раз. Так много — это почти вечность, неприкосновенный запас.

Толпа вынесла Генри наверх по эскалатору. Он прижал пакет к груди, уберегая рыб от прохладного весеннего воздуха. Вышел на тротуар, в глаза ударил свет — в домах загорались окна, одно за другим, словно яркий огонь на фоне темнеющего неба, салют, приветствующий его на пути к Уильяму. В магазинах полно покупателей. Рестораны забиты до отказа. В кинотеатр за углом стоит очередь. Люди выходят из такси, машут друзьям, обнимаются, обмениваются новостями.

Генри ускорил шаги. Свернув на полукруглую подъездную дорожку возле дома Уильяма, он переложил пакет в левую руку и высоко поднял его, чтобы ощутить, как напрягается бицепс. В холле какой-то мужчина встретился с ним взглядом и не отводил глаз, рассчитывая, что Генри заглотит наживку. На миг он был готов поддаться — выйти с незнакомцем, позвонить Уильяму из таксофона на углу, сказать, что опаздывает. Он уже улыбнулся в ответ, но тут ему представилось видение: его друг лежит наверху, закутанный в одеяла, окна закрыты наглухо, чтобы не впускать уличный шум. Сколько бы Генри ни сожалел о своих промахах и упущенных возможностях, он знал, что будет время подбить баланс и начать сначала. Что такое болезнь Уильяма, он еще понимал не вполне, но сейчас, когда сквозь высокие сводчатые окна холла он выглянул наружу, на шумный проспект, суть смерти представилась яснее. Невыразимая печаль утраты, печаль расставания со всем, что составляет жизнь.